Князь Московский
Шрифт:
Он слишком рано взял на себя ответственность за неё.
С начала ему казалось, что он облагодетельствовал их, тем, что стал главным источником благосостояния. Но прошло время и к нему пришло понимание, груз семьи слишком сильно давит на его молодые плечи, и захотелось до зубного скрежета столкнуть его с себя. Есть же старшие! Пусть они несут эту тяжесть!
А они и не сопротивлялись, им самим было ужасно стыдно от того положения, в какое они попали.
Отец его, Павел Егорович, купец второй гильдии, очень религиозный и глубоко верующий человек, старался все добрые и нужные качества, прививать своим сыновьям через полное и строгое послушание родителям и вообще старшим. С начало, конечно, увещеваниями, а когда это не помогало, то брал в руки розги.
И брал он их часто, ведь пять сыновей без строгости, могли по кусочку разнести и лавку, что принадлежала отцу, и дом в котором они жили.
Антоша был третьим, он был любимчиком мамочки, и, пожалуй, среди всех шестерых детей, самым большим выдумщиком на проказы. За что и был не раз порот розгами.
Братьям, конечно, тоже доставалось, но не так.
И за эту свою боль, Антошка, больше всех получал любви и от мамы, и от сестрёнки, которая тоже выделяла его среди братьев.
И вот он стал кормильцем.
Он не хотел этой ноши…
И в этой экспедиции, на Сахалин, к арестантам. Он ждал, что получит тишину, вдоволь напьётся ею, будет радоваться и наслаждаться молчанием и дорогой.
Но нет.
Его постоянно мучали мысли о них, эта ответственность: за маму, сестру, старого отца, братьев. Ему и не хотелось думать, а мысли за них тихонько скреблись в его сердце и не давали прийти тишине…
За дверью послышались шум и возня, раздался знакомый бас.
…-Посторонись, православные! Меня ждут! … Да подожди ты, со своей мозолью то!
Дверь в кабинет распахнулась, под возмущённые крики из приёмной, буквально в катился, почти квадратный, в распахнутой пиджачной паре, сам Гиляровский.
« Вот чёрт лохматый, как нашёл!? Ведь ни кому не сказал, что сегодня кабинет на приём открою». – чуть с досадой, но тем не менее радостно подумал доктор, вставая в приветствии из за стола.
– Антон Павлович! Дорогой! – воскликнул этот шумный и очень энергичный человек.
– Владимир Алексеевич, здравствуй - здравствуй!
Они по доброму обнялись, и похлопывая дружески по плечам и спинам, стали радостно с улыбкой вглядываться в друг друга. Будто проверяя, как на товарище отразилась долгая разлука.
Через некоторое время, выразив вербально и не вербально всю радость встречи, доктор отстранился от товарища, и, выглянув в приёмную , цепким взглядом стал оценивая людей в приёмной, взвешивая и ставя краткий диагноз их состоянию, проговорил.
– На сегодня приём закончен, если кому невтерпёж, то в пол квартала вниз ведёт приём доктор Офсиников, Пётр Никодимыч. – и, не слушая возражений, закрыл дверь и запер её на засов.
– Пойдём, Володя, в дом. – проговорил он, и умывая руки, стал разглядывать Гиляя. – А ты всё такой же шумный и радостный, а ?
– Конечно такой же… - проговорил Владимир Алексеевич, который уже схватил бесцеремонно какие-то бумаги со стола и начал их читать.
– Ну ты посмотри на него, расхозяйничался тут! – шутливо ругаясь, Антон Палыч выхватил исписанные листы из рук журналиста, и стал подталкивать того к двери, что вела в жилую часть дома.
Там они покушали и пообщались, Антон Павлович рассказал о путешествии на Сахалин, а Гиляровский слушал, и иногда задавал наводящие вопросы. В его глазах, в глазах профессионала, путешествие было находкой и замечательным открытием сезона! Что тудже и озвучил, сразу же построив планы, как, что и где надо напечатать.
На что получил прямой отказ, и была обещана большая обида, если где-нибудь, возникнет хоть маленькая строчка о том. Доктор сам собирался писать об этом событии.
И ещё некоторое время они шутливо переругивались и, попивая наливочку обсуждая московские новости и сплетни, подошли к тому чего ради Гиляй и ворвался без зазрения совести к доктору прямо на приём.
– Я принёс тебе записку от Его Императорского Высочества, Сергея Александровича. – проговорил смущённый журналист, и протянул сложенный пополам небольшой лист бумаги Антону Павловичу.
Тот же, молча и изумлённо глядя на Гиляровского, принял записку. И не открывая её, взглядом передавал своему друга, все те эмоции и мысли, что возникли у него от этой новости.
И буквально через несколько секунд, прекратив сверлить своим молчаливым упрёком этого не вольного почтальона, открыл послание.
«Уважаемый Антон Павлович, прошу вас посетить нас, в пятницу, пятого июня, в Николаевском дворце, дабы вы могли исполнить свои врачебные обязанности, и обследовали бы нашего племянника Георгия Александровича. Прошу соблюсти в тайне нашу просьбу.
С наилучшими пожеланиями, Сергей Александрович Романов.»
– Володя, ты не ошибся? Это точно мне? Ты меня не мистифицируешь?
– Точно, точно. Так и сказал. Чехову, литератору, лично в руки.
Глава тринадцатая.
5 июня 1891 года.
Москва. Кремль. Николаевский дворец.
Чехова я принял после обследования Георгия.
Решил чуть изменить атмосферу встречи, перевести её в более неформальный вид, поэтому велел привести Антона Павловича в курительную комнату, что соседствовала с моим кабинетом.
Я продолжал работать над гремуаром, и когда ко мне в кабинет зашёл лакей и начал мне тихим голосом что-то докладывать, сразу его не понял, так как ещё был мыслями погружён в работу.
– Антон Павлович в курительной комнате, Ваше Императорское Высочество.
– до моего сознания наконец-то добрались слова слуги.
«Ага, так... Опять оторвали от работы...» - с раздражением промелькнула в голове бессвязная мысль.
А тем временем лакей подавал мне мундир и готов был принять мой домашний халат, который мне так полюбился и стал для меня повседневным нарядом.
Вообще, несмотря на достаточно жаркую весну и сухое тёплое начало лета, во дворце было всегда чуть прохладно. Меня эта атмосфера приводила в лёгкую сентиментальность, очень уж напоминала мою башню, что была в моем мире и служила мне как лаборатория, дом и дворец. Там хватало места для всего... Здесь же приходится постоянно бегать и скрывать свои занятия!
Так ворча и злясь на всех вокруг, отмахнулся от смены гардероба, и в мягких туфлях и стёганном длинном халате ворвался в курительную.