Князья тьмы. Пенталогия
Шрифт:
В прибрежном кафе неподалеку Герсен заказал бутылку вина и наблюдал за тем, как солнце склонялось к морскому горизонту... Не исключено было, конечно, что все его расследование, начавшееся с газетной заметки, попавшейся на глаза в Авенте — бесполезная погоня за призраками. До сих пор единственным звеном, связывавшим Виоля Фалюша и Фогеля Фильшнера, была исповедь Какарсиса Азма. Эмма Тинзи явно считала, что несколько раз видела Фогеля в Амбейле; Виолю Фалюшу могло доставлять особое удовольствие возвращаться время от времени в город своего детства. Если так, почему он скрывался от старых знакомых? Надо полагать, среди них у него не было друзей, которые не поспешили бы его выдать. Джераль Тинзи, со своей стороны, приняла самое мудрое решение, когда бесследно скрылась из Амбейля: Виоль Фалюш был знаменит злопамятностью. Одним из его ближайших местных знакомых был чемпион-шахматист, Роман Хенигсен. Дандина упоминала также о поэте, побуждавшем Фогеля Фильшнера к эксцессам воображения... Герсен попросил принести ему телефонную книгу и стал искать фамилию «Хенигсен». Она нашлась почти сразу — справочник буквально раскрылся на нужной странице. Герсен записал адрес Хенигсена и спросил у официанта, как туда проехать. Оказалось, что Роман Хенигсен жил в пяти минутах ходьбы. Оставив на столе недопитую бутылку вина, Герсен снова вышел на улицу, где уже начинало смеркаться.
Дом Романа Хенигсена был элегантнее всех жилищ, какие Герсен посетил в этот день: трехэтажная усадьба из металла и панелей плавленого камня, с окнами из поляроидного стекла, становившегося прозрачным, зеркальным или темным по команде.
Приближаясь к входной двери, Герсен чуть не столкнулся с Хенигсеном, возвращавшимся домой. Невысокий подвижный человек с большой головой и щепетильно-придирчивым выражением лица, Хенигсен с подозрением взглянул на Герсена и спросил, по какому делу тот явился. В данном случае Герсен решил, что откровенность будет полезнее уклончивости: «Я навожу справки по поводу Фогеля Фильшнера, учившегося с вами в одном классе. Насколько мне известно, вы — единственный человек, которого в каком-то смысле можно было назвать его приятелем».
«Хм! — Роман Хенигсен задумался. — Заходите, будьте добры, и мы обсудим этот вопрос».
Он провел Герсена в кабинет, украшенный всевозможными шахматными трофеями и сувенирами: призовыми кубками, портретами, бюстами, коллекцией шахматных досок и фигур из редких и полудрагоценных материалов, фотографиями.
«Вы играете в шахматы?» — поинтересовался Хенигсен.
«Мне случалось играть в шахматы, но только изредка».
«Как любому другому специалисту, чтобы оставаться в форме, шахматисту приходится постоянно практиковаться. Древняя игра! — Хенигсен подошел к шахматной доске и с заботливой небрежностью переместил несколько фигур. — Каждая комбинация проанализирована, зарегистрировано столько партий, что компьютер может предсказать последствия любого разумного хода в любой позиции. Если бы человек мог помнить все игры и позиции, ему не нужно было бы думать, чтобы выигрывать! К счастью, ни у кого, кроме роботов, такой памяти нет. Но вы пришли не для того, чтобы говорить о шахматах. Не желаете ли немного выпить?»
Герсен принял из рук хозяина дома граненый хрустальный стаканчик, наполненный на два пальца крепкой настойкой: «Благодарю вас».
«Фогель Фильшнер! Странно снова услышать это имя. Где он сейчас?»
«Именно это я пытаюсь узнать».
Роман Хенигсен иронически покачал головой: «От меня вы это не узнаете. Я его не видел и ничего о нем не слышал с 1494 года».
«Честно говоря, я не ожидал, что Фогель осмелится возвращаться в родной город. Но существует возможность...» — Герсен осекся, потому что Роман Хенигсен вздрогнул и прищелкнул пальцами.
«Любопытно! — воскликнул Хенигсен. — По четвергам, вечером, я играю в шахматном клубе. Примерно год тому назад я заметил человека, стоявшего у входа, под часами. Я подумал: «Фогель Фильшнер? Не может быть!» Человек повернулся, я увидел его лицо. Он чем-то походил на Фогеля, но в то же время это ни в коем случае не был Фогель. Представительная внешность, выправка ничем не напоминали сутулую узкоплечую фигуру Фогеля. И все же — раз уж вы об этом упомянули — в нем несомненно что-то было от прежнего Фогеля. Может быть, манера держать опущенные руки ладонями назад».
«С тех пор вы больше его не видели?»
«Ни разу».
«Вы говорили с ним?»
«Нет. Заметив его, я удивился и, пожалуй, даже уставился на него, но я опаздывал на турнир и прошел мимо».
«С кем, по-вашему, Фогель Фильшнер мог бы встречаться в Амбейле? У него были какие-нибудь приятели или знакомые, кроме вас?»
Роман Хенигсен слегка поморщился и поджал губы: «Меня трудно назвать его приятелем. Мы занимались за одним и тем же столом в лаборатории. Иногда я играл с ним в шахматы — причем он нередко выигрывал. Если бы Фогель взялся за шахматы всерьез, из него вполне мог бы получиться мастер или даже гроссмейстер. Но ему было интереснее волочиться за девчонками и писать стихи, подражая некоему Наварту».
«Ага, Наварт! Так звали поэта, которому подражал Фогель Фильшнер?»
«К сожалению. На мой взгляд, Наварт — шарлатан, напыщенный бахвал, человек с самыми сомнительными привычками и наклонностями».
«Что стало с этим Навартом?»
«Насколько я знаю, он все еще ошивается где-то поблизости, хотя, конечно, он уже не тот человек, каким был тридцать лет тому назад. С тех пор публика стала благоразумнее: изощренный декаданс уже не шокирует людей так, как бывало в дни моей молодости. Фогель, естественно, был зачарован этим виршеплетом и выкидывал всевозможные нелепые выходки, чтобы его знакомство с идолом богемы замечали и помнили. Да уж, конечно! Если кого-то можно назвать подстрекателем, подтолкнувшим Фильшнера к преступлению, этот подстрекатель — сумасшедший поэт Наварт!»
Глава 5
Стакан пустел, двоились строчки,
И пьяный гогот отвлекал меня —
Я мог бы высосать полбочки,
Но Тим Р. Мортисс избррлевал меня.
Похвальных нравов мясорубкой
Филистер не остановил меня —
Гонялся б я за каждой юбкой,
Но Тим Р. Мортисс испстощил меня.
Припев хором:
Тим Р. Мортисс, Тим Р. Мортисс! [16]
С ним не пропадешь в запое,
С ним всегда в постели трое,
Друг надежный, драгоценный,
С нами до конца Вселенной!
16
Тим Р. Мортисс — timor mortis (по-латыни «страх смерти») — прим. перев.
Во мне проснулся Квазимодо,
Порыв геройский окрылил меня:
Не зная броду, прыгнул в воду —
Но Тим Р. Мортисс остстудил меня.
В зловещей роскоши дворца
Яд пресыщенья отравлял меня:
Безумец, я искал конца —
Но Тим Р. Мортисс испррпугал меня.
Припев хором (подпрыгивая высоко в воздух и прищелкивая в такт пальцами и каблуками):
Тим Р. Мортисс, Тим Р. Мортисс!
С ним не пропадешь в запое,
С ним всегда в постели трое,
Друг надежный, драгоценный,
С нами до конца Вселенной!
— Наварт
На следующий день Герсен нанес еще один визит в редакцию «Гелиона». Досье Наварта здесь вели прилежно и подробно — газета сообщала о всевозможных скандалах, непристойностях, случаях демонстративного неповиновения полиции и возмутительных заявлениях, имевших место на протяжении сорока лет. Первая заметка относилась к опере, исполнявшейся студентами Университета — либретто сочинил Наварт. Премьеру объявили позорным фарсом, обесчестившим почтенное учебное заведение; всех девятерых исполнителей исключили из Университета. Впоследствии карьера Наварта то взлетала выше облака ходячего, то проваливалась в бездну безвестности, снова возрождалась и снова рушилась — в последний раз уже безвозвратно. Последние десять лет стареющий поэт жил на борту небольшой жилой баржи, стоявшей на приколе у набережной в устье Гааса, неподалеку от Фитлингассе.