Чтение онлайн

«Нет, нет! — заорал Наварт. — Я утону!»

«Если вы пригласите меня к себе, поговорите со мной и поможете мне подготовить статью для моего журнала, вы не утонете, — пояснил Герсен. — В таком случае я, возможно, помогу вам найти выход из неприятного положения — может быть, даже заплачу за ремонт днища вашей баржи».

«Почему бы вы не заплатили за ремонт? — возмутился Наварт. — Вы устроили этот взрыв!»

«Будьте осторожны, Наварт! Ваши утверждения попахивают клеветой. Не забывайте, что у вас нет никаких свидетелей».

«Мерзавец! Это пиратство, разбой, вымогательство! Ему приспичило писать статью, понимаете ли. Что ж — почему вы не сказали об этом с самого начала? В конце концов, я тоже литератор! Заходите, поговорим. Я никогда не прочь немного развлечься — человек без друзей подобен дереву без листьев».

Герсен спрыгнул на баржу. Наварт, на сей раз излучая дружелюбие, расставил стулья так, чтобы их озарял тусклый солнечный свет. Он принес бутылку белого вина: «Садитесь, устраивайтесь поудобнее!» Наварт открыл бутылку, налил два стакана и, откинувшись на спинку стула, с удовольствием выпил. У поэта было незлобивое, даже простодушное лицо — словно весь жизненный опыт и вся память бесчисленных поколений предков не оставили на нем никаких следов. Так же, как сама Земля, Наварт был старым безответственным меланхоликом, полным скрытого опасного веселья.

«Значит, вы — писатель? Должен сказать, вы не похожи на писателя».

Герсен протянул ему удостоверение репортера «Космополиса». «Господин Генри Лукас, — прочел вслух Наварт. — Специальный корреспондент! Зачем вы ко мне пришли? Меня больше никто не слушает, я вышел из моды. Дискредитированный, обнищавший чудак. И чем я провинился? Я пытался сказать правду, во всей ее неистовой страстности. А это опасно. Подлинный смысл можно затрагивать лишь ненароком, не акцентируя. Тогда слушатель не вынужден реагировать, его ум не приготовился к обороне, и смысл проникает в ум. Я мог бы многое сказать об этом мире, но с каждым годом желание к кому-нибудь обращаться становится все слабее. Пусть они живут и умирают — мне все равно. Так о чем же ваша статья?»

«О Виоле Фалюше».

Наварт моргнул: «Любопытная тема. А причем тут я?»

«Потому что вы его знали — под именем Фогеля Фильшнера».

«Хм. Да, я его знал. Это общеизвестный факт, — схватив бутылку внезапно задрожавшими пальцами, Наварт налил себе еще вина. — Что именно вас интересует?»

«Сведения».

«Было бы гораздо лучше, — с неожиданной деловитостью отозвался поэт, — если бы вы добывали сведения непосредственно из первоисточника».

Герсен кивнул, выражая полное согласие: «Это было бы лучше всего, если бы я знал, где найти первоисточник. Но Фалюш, скорее всего, в Запределье? В Дворце Любви?»

«Это не так. Фалюш здесь, на Земле», — как только Наварт произнес эти слова, он нахмурился, явно пожалев о своей откровенности.

Герсен словно сбросил с плеч огромную тяжесть: все его сомнения и опасения рассеялись. Фогель Фильшнер и Виоль Фалюш — один и тот же человек. Перед Герсеном сидел свидетель, знавший его и под тем, и под другим именем.

Наварт беспокоился, ему не нравился этот разговор: «Есть тысячи гораздо более интересных тем. Зачем интересоваться Фалюшем?»

«Откуда вы знаете, что он на Земле?»

Наварт высокомерно хмыкнул: «Откуда я знаю все, что знаю? Я — Наварт!» Он указал пальцем на струйку дыма, поднимавшуюся в небо: «Я вижу — я знаю». Он указал на дохлую рыбу, проплывавшую мимо вверх брюхом: «Я вижу — я знаю». Наварт приподнял бутылку вина так, чтобы ее пронизывали солнечные лучи: «Я вижу — я знаю».

Герсен задумался. Помолчав, он сказал: «Не мне критиковать вашу эпистемологию. В любом случае, я ее не понимаю. У вас есть какие-нибудь фактические сведения о Виоле Фалюше?»

Наварт попытался лукаво приложить палец к носу, но промахнулся и угодил себе в глаз: «Всему свое время — время для самопожертвования еще не настало. Зачем вы пишете свою статью?».

«Я намерен подготовить продуманный, хорошо обоснованный текст, не содержащий ни преувеличений, ни оправданий. Хочу, чтобы факты сами говорили за себя».

Наварт поджал губы: «Опасная затея. Виоль Фалюш — самый раздражительный из людей. Помните сказку о принцессе на горошине? Виоль Фалюш способен уловить смертельное оскорбление в утренней молитве слепого младенца... С другой стороны, свет не сошелся клином на Фалюше, ковер бытия плетется своим чередом, и мы можем расплетать его по ниточке. У меня нет никаких причин испытывать благодарность к Виолю Фалюшу».

«Таким образом, вы не одобряете его характер?» — осторожно спросил Герсен.

Наварт больше не мог сдерживаться. Он опорожнил стакан и со стуком поставил его на стол великолепным широким жестом: «Не одобряю? Мягко сказано! Если бы я мог творить чудеса, какой шедевр возмездия я воплотил бы на объемном, подвижном холсте картинной галереи жизни!» Откинувшись на спинку стула, старый поэт протянул дрожащий указательный палец к невидимому горизонту: «Пирамида из хвороста выше гор, на вершине привязан к столбу Виоль Фалюш. Вокруг пирамиды, на сцене гигантского амфитеатра — десять тысяч оркестрантов и тысячеголосый хор. Бросив быстрый взгляд наверх, я поджигаю хворост. Музыканты гремят, хор завывает — жар пламени опаляет потные лица, в животах вскипает виски, инструменты плавятся. Виоль Фалюш заливается колоратурным сопрано...» Наварт налил себе еще вина: «О, если б так было! Несбыточная мечта. Меня вполне устроит, если Фалюша сбросят в колодец с камнем на шее или отдадут на съедение голодным гиенам...»

«Заметно, что вы хорошо с ним знакомы».

Наварт кивнул, взгляд его был устремлен в прошлое: «Фогель Фильшнер читал мои стихи. У него было воображение, но в молодости он не умел сосредоточиться. Как он изменился, как вырос! Теперь к воображению он прибавил жесткий самоконтроль. Он стал поистине великим артистом».

«Артистом? В каком смысле?»

Наварт отмел вопрос как нечто несущественное: «Никогда он не стал бы тем, чем он стал, без мастерской интуиции, без чувства стиля и пропорции. Не заблуждайтесь! Так же, как я, он — человек простой, и поставил перед собой самую очевидную цель. Вот вы... вы самый сложный и непонятный из людей. Иногда я начинаю догадываться, чт'o у вас на уме, но догадка тут же прячется за смутной завесой, завеса колышется и темнеет... Вы не родились на Земле? Нет, ничего не говорите». Наварт выставил ладони вперед и развел их в стороны, словно предупреждая любой ответ, способный сорваться с языка Герсена: «В мире и так уже слишком много информации, мы используем факты как костыли, притупляя наше восприятие. Факты — что дышло, куда повернешь, туда и вышло. Логика — самообман. Мне известен только один непритворный способ общения: поэтическая декламация».

«Виоль Фалюш — тоже поэт?»

«Он лишен дара словесного самовыражения», — недовольно проворчал Наварт; ему не нравилось, когда собеседник прерывал его разглагольствования и навязывал свои мнения.

«Когда Виоль Фалюш прилетает на Землю, где он останавливается? У вас?»

Наварт ошеломленно уставился на Герсена: «У меня? Как вам приходят в голову такие нелепости?»

«В таком случае, где?»

«Фалюш мне не докладывается. Он скользкий, как ртуть».

«Как же вы его находите?»

«Я его не ищу. Он иногда меня навещает».

«И он навещал вас в последнее время?»

«Да, да, да! Разве я уже не дал вам понять? Почему, в самом деле, вас так интересует Виоль Фалюш?»

«Для того, чтобы ответить на этот вопрос, мне пришлось бы навязать вам фактическую информацию, — с мрачной усмешкой парировал Герсен. — Но это не секрет. Как я уже упомянул, я — корреспондент «Космополиса» и желаю опубликовать статью о биографии и деятельности Фалюша».

«Хммф. Тщеславный попугай, этот Виоль Фалюш! Но почему бы вам не взять у него интервью вместо того, чтобы расспрашивать меня?»