Чтение онлайн

– Ну же, колдунья, - пробормотал он сквозь сжатые зубы, - зачем ты играешь со мной в девственницу?

Дрожа от напряжения и всхлипывая, Мэйрин с трудом ответила:

– Я и есть девственница, Жосслен! Это правда! Жосслен хотел было рассмеяться, но тут обнаружил, что проникнуть в ее прелестное тело ему не дает какая-то преграда. Решив, что это ему почудилось, он подался назад и снова начал медленно входить, но уперся в ту же преграду. С откровенным удивлением он заглянул в лицо Мэйрин.

– Что это за волшебство, колдунья?
– спросил он, изнывая от желания довершить начатое.

– Никакое не волшебство, - всхлипнула Мэйрин.
– Просто Василий не успел... Я была слишком молода. У нас не хватило времени!

"Не хватило времени?" Это заявление окончательно ошеломило Жосслена. Хватило времени, чтобы научить ее всем этим развратным штучкам, и не хватило времени на простой любовный акт? Кем же, черт побери, был этот Василий Византийский? Какого дьявола он не поступил с Мэйрин, как полагается мужчине? У Жосслена разболелась голова. "Почему я так злюсь?
– внезапно удивился он. Мэйрин - девственница. Она не принадлежала ни одному мужчине. Ни одному. Она принадлежит только мне". Жосслен уже действительно был не в силах медлить.

– Ну, колдунья, - простонал он, - я попытаюсь войти осторожно, но остановиться уже не могу!

Он начал медленно погружаться в ее тело. Чуть-чуть продвинувшись вперед, он подался обратно; повторив это несколько раз, он снова заставил Мэйрин затрепетать от наслаждения. Завороженная ритмичными, плавными движениями Жосслена, она расслабилась и забыла о своем страхе. И в тот момент, когда она меньше всего ожидала, Жосслен одним мощным толчком прорвался сквозь досадную преграду и вошел в ее тело так глубоко, как только мог. Резкий крик боли, сорвавшийся с ее губ, опечалил его, но вместе с тем Жосслен был рад, что именно он оказался первым и единственным мужчиной, которому довелось это услышать.

Мэйрин показалось, что боль захлестнула все ее тело, как ожог хлыста. Неужели это и есть обещанное наслаждение? Не может быть! Но едва она успела подумать, как волна боли отхлынула, как отлив. И начало нарастать другое, странное и новое чувство, заполняя ее так быстро, что она даже испугалась. Впрочем, оно не было неприятным; просто незнакомым, необычным. Мэйрин обвила руками шею Жосслена, отдавшись во власть древнему инстинкту, и прижалась губами к его щеке.

Жосслен все еще продолжал лежать на ней неподвижно, дожидаясь, когда она придет в себя. Но, ощутив нежное прикосновение ее рук и теплых губ, он снова утратил над собой контроль и начал двигаться в сладостно чувственном ритме, который, как он знал, должен привести их обоих на вершину блаженства. Мэйрин впилась в его спину острыми ноготками, и Жосслен почувствовал, как она пытается делать первые робкие движения ему навстречу. Очень скоро она приноровилась к верно выбранному ритму, и по ее лицу Жосслен прочел все, что ему хотелось знать в тот момент.

"Я умерла, - подумала Мэйрин.
– Я умерла от блаженства!" Она чувствовала какой-то невероятный жар, разгорающийся в глубинах ее трепещущего тела. Она изнывала от любовной жажды, она взмывала в небо, как птица. Выше. Выше. Еще выше. Нет, выше уже невозможно! "Возможно", - прошептал ей внутренний голос. "Я умерла, и это прекрасно!" А потом она почувствовала, как опускается обратно, в смыкающуюся над нею жаркую мглу.

Жосслен со стоном излил семя в ее жадное юное тело. Никогда еще ни одна женщина не доставляла ему такого блаженства! Мэйрин - само совершенство! И она - его жена! Перекатившись на бок, он сжал ее в объятиях.
– Я люблю тебя, Мэйрин, - просто проговорил он. Мэйрин тихонько вздохнула и ответила:

– Думаю, я тоже люблю тебя, Жосслен.

Прежде чем провалиться в глубокий сон, Жосслен успел прикрыть себя и Мэйрин одеялом из лисьего меха. Они проспали всю ночь без сновидений. На рассвете Мэйрин проснулась. Утро было холодным и пасмурным. Мэйрин чувствовала себя хорошо, как никогда. Она услышала рядом с собой дыхание Жосслена. Медленно повернув голову, Мэйрин взглянула на него. Он еще спал, подложив одну руку под затылок, а второй прикрывая глаза. Во сне муж казался таким беззащитным! Мэйрин невольно задумалась о том, каким он был в детстве. Отец признал его, хотя он родился вне брака. "Кто же ты, Жосслен де Комбур, - с легкой улыбкой подумала Мэйрин.
– Кто же ты, муж мой?"

– Доброе утро, Мэйрин, - внезапно проговорил Жосслен, не открывая глаз.

Мэйрин усмехнулась.

– Ты давно проснулся, Жосслен?

– Тогда же, когда и ты, колдунья моя.

– И все это время лежал и подглядывал за мной, пока я тобой любовалась?

Жосслен кивнул, и Мэйрин снова усмехнулась.

– В душе ты - настоящий разбойник, Жосслен!
– воскликнула она; глаза ее лучились от сдерживаемого смеха.
– Ну что, удовлетворил свое тщеславие?

– О чем ты думала, когда смотрела на меня?
– спросил он.

– Мы стали мужем и женой, но я почти не знаю тебя, Жосслен де Комбур. Я думала о том, каким было твое детство.

– И счастливым, и грустным, - ответил Жосслен, польщенный ее словами.

– Почему?
– осторожно спросила она.

– Тебе известны обстоятельства моего появления на свет, Мэйрин. Я жил в Комбуре с самого рождения, но когда мой отец взял другую жену, нас с матерью отправили к моему деду; тогда мне было четыре года. Я был счастлив и там, и там. Меня любили и родители, и дед. Мои сводные сестры, Адель и Брю, были намного старше меня и страшно меня баловали. Отец навещал мать каждый день. Потом его жена умерла, родив мне сводного брата. Сначала все думали, что Гуетенок не выживет, но ему нашли крепкую, здоровую кормилицу, и все обошлось. Мы с матерью вернулись в Комбур. На сей раз отец не стал слушать свою родню и женился на моей матери. Мне было шесть лет, и жизнь вступила в новую полосу. Мама изо всех сил старалась доказать родственникам отца, что она достойна быть его женой и хозяйкой Комбура. Она с любовью заботилась о моем младшем брате. Гуетенок, само собой, был законным наследником отца. Но моя мать нисколько не сердилась на него за это и, напротив, старалась, чтобы он ни в чем не знал недостатка. Гуетенок платил ей за это искренней любовью; ведь он не знал другой матери. Когда ему исполнилось два года, меня отправили к Вильгельму Нормандскому на воспитание - мой отец хотел, чтобы я научился всему, что умел он сам.

– И ты был несчастлив из-за того, что тебе пришлось уехать, - предположила Мэйрин.

Глаза Жосслена на мгновение затуманились от грустных воспоминаний. Помолчав немного, он продолжил свой рассказ:

– Да, я был несчастлив. Но к тому времени мать уделяла куда больше внимания Гуетеноку, чем мне. Пока мне не исполнилось шесть лет, ее заботы принадлежали мне одному, но сейчас в Бретани едва ли кто-то поверит, что она приходится Гуетеноку мачехой, а не родной матерью. А меня считают просто незаконнорожденным сыном Рауля де Комбура, никогда не знавшим своей матери. Сказать, что я не обиделся на нее, - значило бы солгать, Мэйрин. Я обиделся, но теперь чувствую вину за это. Мои родители никогда не отказывали мне в любви и помощи. Благодаря тому, что я сам пробивал себе дорогу в жизни, я узнал себе цену, а это важно для каждого мужчины. И все-таки каждый раз, когда я вижу мать с моим сводным братом, мне становится больно. Она сияет от гордости, когда Гуетеноку хоть что-нибудь удается. Они прячут глаза при виде меня; мое присутствие смущает ее. Что бы я ни совершил в этой жизни, мне не удастся смыть клеймо бастарда!

– А твой отец?
– с любопытством спросила Мэйрин.

– Отец всегда был добр ко мне, но и он не позволял мне забыть о том, что я - незаконнорожденный сын. Впрочем, он сделал для меня очень много - устроил при дворе Вильгельма Нормандского. Пока я не достиг совершеннолетия, он честно заботился о наследстве, которое мне оставил дед по материнской линии. Он никогда не отрицал своего отцовства, публично признал меня своим сыном. Не могу сказать, что отец обращался со мной дурно.

– Сколько же тебе лет?
– поинтересовалась Мэйрин.
– Вот видишь: я - твоя жена, а до сих пор не знаю таких простейших вещей!

– Мне тридцать. Я родился третьего августа. Я знаю, что тебе шестнадцать лет. Мне сказала Ида. Но когда у тебя день рождения?

– Тридцать первого октября. В канун Самайна.

– Самайн?! Ты соблюдаешь старые обычаи, Мэйрин?

– Я всегда разжигаю костер, - уклончиво ответила она.
– Я поступала так всю жизнь. Дагда научил меня. Ведь так делают сородичи моей матери.

– Это языческий ритуал, Мэйрин. Церковь не одобряет такие вещи.

– Фи!
– пренебрежительно воскликнула Мэйрин.
– Что ты вообще об этом знаешь, Жосслен? Ты хоть понимаешь, зачем разжигают костры?