Чтение онлайн

Никто из сохранивших хоть каплю здравомыслия людей из местных, впрочем как и заранее предупрежденных заезжих личностей, не отважился бы приблизиться к этим величественным циклопическим руинам, огромные каменные блоки которых переливчато мерцали под лунно-звёздным свечением не хуже отличнейшего перламутрового жемчуга. Да вблизи не было даже ни единой тропки или караванной дороги. Похоже, даже немногочисленные дикие пустынные обитатели инстинктивно сторонились этих величественных, блистающих вопреки безжалостному времени, развалин. Тем не менее, внимательный, обладающий зоркостью и пристально всматривающийся в поблескивающий песок наблюдатель, неподверженный суевериям и страхам перед сверхъестественным, наверняка бы приметил, что тут и там — около храма виднелись плохо различимые полустёртые отметины. Будто кто-то намеренно и основательно пытался полностью уничтожить или хотя бы скрыть некие следы…

Загадочные серебристо-нефритовые символы, горельефы и орнаменты сплошь испещряли изъеденные безжалостным временем, источенные песками и исхлёстанные бесчисленными бурями останки старинных красновато-чёрных стен, а также их очертания угадывались на выступающих из песков, полувывернутых, местами расколотых или оплавленных гигантских (идентичных структуре стен) каменных блоков, вдобавок маняще искрящихся золотистыми зёрнышками-вкраплениями.

Волей-неволей поднаторевшему за годы своих бесконечных странствий по свету и эпизодических общений с магами, чародейками и алхимиками киммерийцу из различимой издали старинной символики было более-менее относительно понятно сакральное назначение лишь весьма незначительной части загадочных знаков. Например, спиралевидно закрученные и повёрнутые горизонтально вендийские восьмёрки символизировали одновременно двойственность и снятие всяческих ограничений. А разнообразнейшие символы трискелиона (иногда также именуемого трикветром) — древнейшей трёх-лучевых свастик, ознаменовывали цикличность всего происходящего и обновление жизни, а также одновременно три цикла бытия: созидание, сохранение и разрушительное уничтожение. Иногда этот символический знак, представляющий собой исходящие из одного центра три изогнутые линии почитался как один из первых солярных символов, отображая движение солнца в его трёх основных положениях: восход, зенит и закат. Среди некоторых мистиков трикветр олицетворял неудержимый «бег времени», ход истории и вращение светил. А также почитался за хороший оберег от внезапной смерти, превратностей судьбы. Воспринимался и как путеводная нить на жизненном пути и спирально-извилистый ход самой жизни. Впрочем, этот древний символ встречается крайне редко и на весьма древних постройках или в загадочных усыпальницах неведомых владык, что свидетельствовало о его изначальной сакральности, эзотеричности и принадлежности к категории, иногда именуемой «Оберегами волхвов».

Волхвы Гипербореи считали помещённый в оккультный круг трискелион кольцевой системой, включающей элементы переплетения трёх стихий: Огня, Льда (как ипостаси Воды), Воздуха, уходящих в Бесконечность (стихию Земли), обозначаемую в центре точкой или кругом. Это означало равновесие с природой всех четырёх стихий, дарующее спокойствие, защиту и энергию жизни, а симметричность расположения — независимость от смены обстоятельств, самодостаточность и благополучный исход всех дел.

Всё это пронеслось в голове Конана в мгновение ока. Сейчас, кроме эзотерической оккультной составляющей, наверняка заинтересовавшей бы многих мистиков, имелись гораздо более приземлённые проблемы. Северянин напряжённо присматривался к неподвижной фигуре одинокого часового, кажущегося крохотной букашкой по сравнению с колоссальнейшими мегалитическими сооружениями и глыбами. Сам же затаившийся и почти слившийся окрасом с окружающими песками (благодаря специально подобранному желтовато-белому плащу с капюшоном) варвар был почти неразличим в заливающем местность мертвенно-белом лунном свете…

А позади — примерно в километре от руин храма в глубокой, никогда незаполняемой доверху песчинками ложбине, сигнала Конана ждало тридцать всадников-воинов. Они составляли немыслимый атипичный для Иранистана конгломерат из кочевников-эссманов и возглавляемых капитаном Элдаром стражей Эрона. Такой противоестественный временный альянс стал возможен только из-за воли и усилий киммерийца. И то лишь потому, что всех объединила общая цель — стремление уничтожить разбойничающую банду Стервятников. Сначала, при первой встрече за городскими стенами, не обошлось без напряжённости. Ведь во множестве совершённых кровавых налётов и убийств горожане (и небезосновательно!) подозревали не только Стервятников, но и самих эссманов, бывших в здешних краях пришлыми чужаками. Даже в ночном мраке эссманы отличались от иранистанцев разрезом глаз и светлым окрасом зрачков, бледнокожестью, широколицестью, кряжестостью, манерами общаться и держаться в сёдлах, облачением и оружием. Того глядишь, и традиционно украшенные горизонтальным полумесяцем со звездой над ним в центре эссманские клинки могли обрушиться на иранистанскую сталь. Казалось, достаточно одной искорки, и свершиться непоправимое — брызнет и прольётся кровь союзников, песок окропиться алой, жизненесущей влагой, а искалеченные тела и отсечённые конечности навечно улягутся в пустыне. Нервозность и напряжение, всевластно царящие в воздухе крепче стали сдерживало лишь нечто, непостижимое разуму человека…

Опирающийся на древко копья, привалившийся спиной к нагретому за день зернистому камню, полудремлющий на своём посту Лагуз вяло пошевелился. Он был уверен в абсолютной ненужности исполняемой им миссии. Ну какой здравомыслящий человек ночью попрётся к проклятым развалинам храма Зурвана — в места, которые и днём-то стараются обходить стороной! Ради чего напрягаться? К тому же у Стервятников в городе имелся таинственный влиятельный покровитель (разумеется, неизвестный большинству членов банды), заранее предупреждающий о всех мало-мальских значимых действиях и даже намерениях, направленных против Стервятников. Сами разбойники именовали своё прибежище «Логовом» или иногда более высокомерно — «Гнездовьем Стервятников». Жилистый бородатый Лагуз сыто и пьяно рыгнул и невольно приоткрыл свои осоловевшие от обжорства, лени и дремоты чёрные глаза. И его узкое лицо с переломанным носом исказилось в ужасной гримасе ужаса и боли. А из захрипевшего горла, рассечённого твёрдой рукой Конана и тут же вырванного назад безжалостным булатом, на беловато-жёлтый плащ дозорного-неряхи потоком хлынула тёплая тёмная кровь. Северянин у оседающего на подогнувшихся ногах покойника задерживаться не стал. Впрочем, как и возвращаться к своим соратникам. Сперва киммериец намеревался проникнуть внутрь и осмотреться получше. А там — видно будет!..

Красновато-оранжевый свет закреплённого в стальном кронштейне на стене факела нервно колыхался под воздействием потоков сквозняков, снующих по помещениям храма сквозь мастерски проделанные древними зодчими незаметные воздуховоды. Здесь повсюду, также как и снаружи, золотистыми и серебряными вкраплениями мерцала и переливалась красновато-чёрная зернистая поверхность древних холодных стен.

Крадущийся по коридорам неслышно, подобно охотящемуся барсу, киммериец на миг застыл. За очередным поворотом в нескольких метрах впереди он приметил фигуру очередного сидящего на корточках и свесящего голову к коленям дозорного в типичном для разбойников светлом плаще с капюшоном. В глубине души киммериец отметил, что многие разбойничьи шайки и отряды наёмников сложили свои головы именно тогда, когда уверовали в свою непобедимость, из-за подобного наплевательского отношения к своей безопасности.

Судя по всему, дремлющий бандит с коротким копьём столь же халатно относился к своим обязанностям часового как и остальные ранее Конаном встреченные и сурово им наказанные — мгновенно и почти беззвучно, приконченные варваром. Жалости к мерзавцам-падальщикам, равно как и угрызений совести из-за свершаемой безжалостной расправы, северянин не испытывал. Однако внимание Конана привлекла отнюдь не эта очередная безразличная к обязанностям постового и этим подписавшая себе смертный приговор личность.

Варвар с нескрываемым удивлением приглядывался к «охраняемой» засоней запертой внушительной бронзовой двери размером метр на два. Эта явно недавно воздвигнутая преграда выглядела как новая шёлковая заплатка на засаленно-драном рубище бродяги. Наверняка бандиты прячут за ней что-то весьма ценное! Вдобавок, дверное полотнище было украшено странно — частично по южно-иранистанской традиции — рельефными изображениями мифологических зверей и сказочных растений, но одновременно и с использованием элементов символики эссманов — горизонтально расположенным полумесяцем с поднятыми вверх рожками и пятиконечной звездой прямо по центру прогиба лунного диска — знаком богини Иннут, божества, олицетворяющего слияние безжалостного воинственного и обманчиво-притягательного женского начала.

Несколькими плавными шагами киммериец приблизился к спокойно посапывающему часовому.

Боль от упёршегося в горло и мгновенно вызвавшего истечение кровавой струйки острия холодного булатного клинка вынудили Санбара открыть заспанные зелёные глаза.

— Тсс! — Угрожающе шикнул Конан. — Говори тихо и по делу!

Бандит лишь судорожно сглотнул. Рисковать собой, ценой своей жизни предупреждая приятелей-разбойников он явно не намеревался. Глаза негодяя наполнились слезами. Это сразу же вызвало презрение северянина. Тем не менее Конан продолжил: — Что за дверью? Скрытые ловушки есть? — И слегка, но продолжая покалывать взрезанную кожу разбойника, отвёл назад булатное остриё.

— Ловушек нет, — прохрипел Санбар, начиная ответ с конца. — Там вся казна… и девка…

Киммерийцу ничего иного и не требовалось. Выбраться из этого храма — царства сонных разинь-разгильдяев сможет он и сам. Марать свои руки о эту гнусную падль варвар не намеревался. Молотообразный удар кулака левой по голове часового-предателя мгновенно отправил негодяя в черноту забытья.

Сам варвар даром времени не терял. Навыки, приобретённые за время воровской юности в Заморе, и на сей раз не подвели. Убедившись, что заманчивая бронзовая створка не охраняется ни чем сверхъестественным, киммериец приступил её вскрытию. В хитро срытый замочный паз, замаскированный под осаленную пасть какой-то премерзкой твари, скользнул кончик надёжного (шириной в пол-ладони здоровенного мужчины и длинной с локоть) булатного кинжала, составляющего клинку варвара подходящую пару. Несколько ловких движений, и металл замка сперва тихо дзинькнул, потом недовольно клацнул, затем лязгнул. А в приоткрывшуюся вовнутрь дверную щель киммериец предусмотрительно сперва впихнул бесчувственного бандита. К тому же, зачем же оставлять тело снаружи, привлекая ненужное внимание? Правда, прежде чем самому войти внутрь и осмотреться, памятуя о возможных скрытых сюрпризах в механизме двери, Конан предусмотрительно всунул внутрь копьё часового, пристроив его наконечник так, чтобы он не позволил бронзовой створке полностью захлопнуться…

Нельзя сказать, что помещение особо киммерийца впечатлило. Размером три на четыре метра и высотой метров в одиннадцать) из типичного для всего сооружения поблескивающего отливами золотых вкраплений красновато-чёрного камня с горящим в самом центре (традиционным для иранистанских святынь огнепоклонников-зендов, или местных магов-оккультистов, именующих непрерывно исходящий из-под земли или камней огонь Дыханием Дракона) негасимым красным пламенем. Оно струилось изнутри розоватой металлической (подобной бутону мака) трубки, помещённой в каменной полуметровой окружности и пятидесятисантиметровой глубиной трёхлучевой свастики.