Конан-Киммериец и Соломон Кейн
Шрифт:
Тут новоиспечённый барон вдруг с ужасом понял, как жестоко заблуждался.
— Во имя и во славу Господа нашего Всеблагого! — загремел жуткий гость. — Твоим нечестивым злодеяниям конец! — И, прежде чем барон сумел что-либо предпринять, стальной клинок Кейна молниеносно пронзил золото-парчовый камзол владыки замка, пронзая чёрное сердце и втыкаясь в спинку древнего трона. Негодяй задёргался в предсмертных корчах как рыба, живьём брошенная на раскалённую сковороду. Однако избавиться от проткнувшего холодного убийственного «вертела» не удавалось. Глупый адепт не сумел правильно разгадать посланный ему самим Тёмным Властелином знак грозящей опасности и поплатился за всё.
Соломон вырвал свой клинок из агонизирующего тела. В этот миг нечто, явно не бывшее простым колыханием воздуха ощутимо коснулось затылка Кейна. Англичанин мгновенно отскочил и развернулся.
Никого!
За бесчисленные годы своих странствий по всему свету пуританин не раз и не два сталкивался со сверхъестественными явлениями и непостижимыми тварями. Но эти схватки и встречи со Злом лишь закалили его, как булатную сталь. Кейн не ощутил парализующего ужаса, который, окажись на его месте обычный человек, сковал бы того, либо лишил разума. Опыт англичанина мгновенно подсказали решение — заодно вспомнился и призыв одного полупомешанного проповедника: «Да сгорят нечестивцы в огне!»
Соломон, брезгуя прикасаться руками к стоящему поодаль массивному бронзовому трёхсвечнику, символизирующему одновременно безукоризненное совершенство античного искусства и приверженность оккультизму, попытался своим лезвием клинка обрушить горящие свечи на мертвеца, который вроде бы насмешливо застыл на троне. Однако старинный артефакт даже не покачнулся. Он представлял собой заключённую внутри тридцатисантиметрового равностороннего треугольника композицию: расставившего четыре конечности и опустившего их и свою уродливую башку на пять концов звезды жабоподобного монстра, трёх нагих, каждой из чёрточек своего похотливого тела кажущихся живыми и источающими сладострастие прелестниц, зазывно восседающих на бугристой спине противного естеству чудища и страстно обнимающие (каждая свой) пещеристый вздымающийся из углов треугольника полуметровый столбик подсвечника. Преодолевая отвращение, Кейн выпустил клинок, глухо звякнувший о камни пола, и, обмотав свои руки складками плаща, напряг силы и всё же опрокинул богомерзкое изделие на трон с покойником. Заскрежетав, артефакт подчинился. Но желаемого эффекта пуританин не достиг. Все три сиреневые свечи разом потухли, едва коснулись парчи. Едкий дым шибанул в глаза и ноздри Кейна, заставив отпрянуть и закашляться. Однако не так легко было остановить пуританина, лишь укрепившегося в осуществлении им намеченного. Соломон помнил о животворной силе все уничтожаемого пламени по верованиям обитателей древней Эллады похищенном из чертогов богов самим Прометеем. А раз богомерзкий светильник отказался служить благим целям, так иной огонь должен помочь! И англичанин подошёл к ближайшему горящему в стальном настенном кронштейне факеле и вырвал маслянистое древко. Затем, методично обходя залу, поджигал бархатные кромки закрывающих окна тяжёлых занавесей…
Наконец два факела Кейн инстинктивно, поступая также, как делали ещё языческие пращуры задолго до прихода христианства, положил крест-на-крест на подлокотники трона барона-чернокнижника. И пахнущее смолой пламя не подвело…
6.
К нефритовому диску полной луны поднимались клубы чадящего дыма, то и дело частично заслоняя его и придавая этой наперснице колдунов образ скалящегося черепа. Кейн, не оглядываясь, уходил на восток, размышляя: почему он так и не встретился ни с кем из обитателей подпалённого им замка. «Наверное, — в итоге решил он, — спятивший от колдовства барон сам велел всем слугам убраться. Ведь ведьмак принял меня за посланца сил Зла!»
Серое хмурое утро принесло англичанину неожиданную встречу. На его пути показалась Злата. По-прежнему одинокая и горделивая. Вещунья действительно походила и на умудрённого годами испещрённого морщинами краснокожего вождя и на египетского жреца, хранящего тысячелетия тайной мудрости.
«А если цыгане и вправду одно из потерянных колен Израилевых, которое вышло с Моисеем из Египта, однако так и не смогло остановиться и продолжило свои извечные блуждания по свету?» — пришло в голову Соломону. И тут он припомнил, что подобное предположение ранее уже слышал от одного мастера клинка, одновременно преподающего навыки сражения без оружия… Того относительно невысокого крепкого сбитого мускулистого лысого мужчину звали Юриус, а происходил он вроде откуда-то из далёкого Великого княжества Литовского, Русского и Жемайтского…
Внезапно, словно прочитав мысли пуританина, цыганка, словно заклиная, вместо приветствия, запророчествовала:
Снега и война…
Стезя ждёт одна…
Корона и бездна…
Бежать бесполезно!
Пуританин недовольно хмыкнул: — Уймись! Тоже мне… Нашлась аэндорская волшебница! Христианину не нужны пророчества!
Однако цыганка не выходила из пророческого экстаза и, словно помимо своей воли, умоляла, не переставала повторять маловразумительные речитативы:
В Царстве Снегов ты погибель найдёшь!..
Близость короны — корм для вороны…
Затем, будто опомнившись и избавившись от мистического морока, заговорила более обыденно: — Поверь, ведь ты же мне помог! И знай: если пойдёшь на Восток, в Царство Снегов — земли истинной Владычицы, ждут тебя близость короны и Бездна! Одумайся, пока не поздно…
Теперь Кейну манерой речи и внешностью цыганка напоминала скорее проницательного индусского брамина. И англичанину невольно подумалось: «Возможно истоки народа ромалов находятся именно там — в далёкой загадочной и знойной Индии?..» И перед глазами внезапно предстали величественные старинные храмы, колоссальные золочёные и сверкающие драгоценностями статуи неведомых сознаний (божеств или демонов?), смуглокожие туземцы и бредущие по джунглям серокожие гигантские слоны.
— Прощай, Злата! — отринул Соломон никчёмные размышления. — Мне и вправду пора. — И вдруг понял, что сейчас уже говорит с пустотой.
«Чаша Богов» — Левченко В. Ю.
1.
В залитом кровью зелёно-мраморном королевском дворце Таграна — столицы Иранистана постепенно затихали хрипы, стоны и мольбы раненных, умирающих и добиваемых. Милосердие и пощада здесь, на знойном вероломном и кажущемся притворно изнеженном Юге, были неведомы. Всех осмелившихся взбунтоваться против восхождения на престол царицы Арзы несогласных истребили полностью и безжалостно. Мертвы были поддержавшие притязания теперь сумевшего ускользнуть на север принца Гарута горбоносые лупоглазые наёмники-шемиты с иссиня-чёрными бородами и иссечёнными бесчисленными шрамами и песками пустынь смуглыми хищными лицами. Суровых воинов Шема не спасли от иранистанской булатной дамарской стали ни их навыки, ни тускло поблескивающие (теперь рассечённые и порванные, будто тряпки, во многих местах) стальные кольчуги, ни вооружения, ни божки-покровители. Скинувшие ярмо иноземного засилия некогда занявшей наиболее «хлебные» и прибыльные места шемитской диаспоры победители-иранистанцы не знали пощады — при расправе столь же беспощадно, как и чужестранцев, убивали и причастных к мятежу соотечественников, и даже тех, кто лишь был заподозрен в сочувствии или укрывательстве изменников. Не только дворцовый комплекс, но и городские улицы походили на скотобойню. Теперь изрубленные на куски или исколотые многочисленными ранами тела или расчленённые останки вельмож-бунтовщиков и их слуг плавали в лужах крови и кишок. А некогда роскошные атласные и шёлковые одеяния истреблённых аристократов превратились в грязные лохмотья, облачиться в которые постыдился бы и последний нищеброд-попрошайка… Тут и там в предвечернее тёмно-синее южное небо поднимался едкий чёрный дым. Пылали подожжённые невольно или намеренно здания, разграбленный базар и лавчонки торгашей. Вопли, стенания, рыдания и брань неслись отовсюду. К полузатихающим стычкам между сторонниками царицы и тщетно сражающимися за свою жизнь приверженцами принца-беглеца сознательно стягивались разномастные криминальные элементы, стремящиеся поживиться на чужом горе. Однако местами и между преступниками также затевались свары, иногда переходящие в кровавую резню. Тёмные глаза очумевших от крови, краткой вседозволенности и безнаказанности смуглокожих (и преимущественно — черноволосых и худощавых) людей горели безумными огнями. Сдерживаемые и угнетаемые почти в рабской покорности чувства иранистанцев иногда вырывались наружу, сметая всё и вся в кровожадном пламени. Кто-то под шумок сводил счёты с соседями или давними неприятелями. Кто-то, пользуясь моментом, стремился урвать себе куш пожирнее, независимо от того, что жертвами становились прежние знакомцы или случайные, не сумевшие вовремя спрятаться, прохожие. Ссоры вспыхивали и между недавними относящимися к разным социальным слоям соратниками — этническим иранистанцам, ещё недавно дружно сражавшимися за царицу.
Волей-неволей втянутые в череду кровавых конфликтов городские гвардейцы иногда тщетно силились навести на улицах столицы подобие порядка, бряцая копьями, мечами и алебардами. Однако большей частью (причём при явном равнодушном попустительстве своих берегущих собственную шкуру командиров) отступали, предпочитая отсидеться в укромных закоулках и притонах, при этом стараясь держаться подальше как от своих традиционных мест патрулирования, так и от казарм.
Впрочем, в превращённом убийственное ристалище царском дворце среди опьянённых победой и кровью торжествующих коричневокожих темноглазых триумфаторов выделялся один светлоглазый черноволосый здоровяк-чужестранец. Мускулистый и рослый (почти на полголовы выше остальных людей), ещё неостывший от жаркой схватки и поэтому яростно сверкающий голубыми глазами, заляпанный чужой кровью, смешанной с всё ещё сочащейся из многочисленных ран и ссадин своей, воин. Длинная стальная коринтийская кольчуга на гиганте была иссечена так, что почти уподобилась рыбацкой сети. Оглянувшись по сторонам и хрипло помянув Крома, северянин (хоть очевидной угрозы не было) предусмотрительно повернулся спиной к каменной стене, прислонил свой длинный окровавленный палаш к стене и с бранью стянул ставшую никчёмной кольчугу и в лоскуты порванную льняную рубаху. Отблески пламени заиграли на потном мускулистом теле киммерийца, ещё более усиливая его сходство с блестящим металлом; мощные мышцы торса, рук и пресса устрашающе взбугрились, придавая их обладателю сходство с бронзовыми изваяниями легендарных героев древности. Тряхнув головой и отбросив назад свои длинные чёрные лохмы, слегка покрытые сверкающими, словно жемчуга южных морей, бисеринками пота, Конан уверенно направился в тронный зал. Никто не осмеливался встать на пути уверенно пружинисто шагающего вооружённого стальным палашом и кинжалом полуобнажённого гиганта в чёрных атласных штанах и пропитавшихся кровью и слизью мягких яловичных сапогах. Лишь торчащие в бронзовых кронштейнах стен горящие ало-оранжеватым пламенем факелы казались безмолвными спутниками северянина, который не потрудился даже облачиться в хоть какое-то подобие придворных одеяний. Хотя, с одной стороны вряд ли на статную фигуру рослого варвара подошло бы нечто из облачений щуплых и поджарых местных обитателей, с другой — взять их было попросту неоткуда — сдирать иссечённые, порванные, кроваво-потные, загвазданные жиром и внутренностями плащи с раненых и трупов киммериец не хотел, как не собирался и отбирать мало-мальски пристойную одёжку у снующих туда-сюда с копьями, мечами и кинжалами соратников-иранистанцев. А в третьих, самым немаловажным являлось то, что лишь укрепившая зверской безжалостной резнёй противников своё положение царица Арза уже не раз вплотную лицезрела и ощущала (и не только) плоть Конана во всей наготе. Впрочем, и сам северянин также неоднократно созерцал и наслаждался обворожительными прелестями гибкой и страстно-пылкой изящной девицы, неистощимой на сексуальные утехи, а в искусстве любви превосходящей искушённую кабацкую шлюху…
2.
У северного полукруга намеренно вытянутого в направлении Север — Юг овального зала, на мраморном трёхступенчатом постаменте возвышался поблескивающий перламутром ракушкообразный двухметровый трон, мастерски выточенный древними зодчими из цельного куска необычайного розовато-голубого с золотистыми прожилками камня. Сверху над троном в каменном своде имелось стекловидное круглое «окно», позволяющее солнечному свету днём и звёздно-лунному в ночное и вечернее время, немного преломляясь, проникать с высоты, омывая престол и восседающую на нём фигуру владыки в искрящемся потоке, исходящем от небесных светил.
Вдоль мраморных стен полыхало ало-оранжевым Негасимое Пламя Зенда. Оно также истекало непрерывной (полуметровой в высоту и примерно с ладонь мужчины шириной) колышущийся, будто живой, полосой, исходящей из едва заметных, мельчайших, точкоподобных, равномерно расположенных друг от друга, отверстий в камнях. Аналогичное огненное обрамление имелось и в центре зала. От двух инкрустированных причудливыми орнаментами и сценами иранистанской мифологии входных массивных бронзовых створок (каждая по три метра высотой и по полтора метра шириной) к трону вело разомкнутое полуовалом и смыкающееся в метре у подножья трона огненное кольцо, исполняющее (как и пламя, текущее вдоль стен) одновременно две функции: ритуальную и очистительную. Издревле считалось, что Тьма и Зло не смогут проникнуть через священное пламя…