Чтение онлайн

Протестантские купцы считали, что, поскольку Римская Церковь грабила их, они могут ограбить Римскую Церковь! Соответственно они грабили, насиловали, поджигали, убивали и насмехались. „В Святой вторник (8 апреля), когда Клемент благословлял десятитысячную толпу перед собором святого Петра, один фанатик, одетый лишь в кожаный передник, взобрался на статую святого Павла и крикнул папе: „Ты — сын Содома! Из-за твоих грехов Рим будет разрушен. Покайся…!“ [20]

Почти все дома в Риме были сожжены, имущество разграблено, и нападавшие потребовали невероятный выкуп. „Во всем городе, — писал некто, — не осталось ни одного человека старше трехлетнего возраста, которого не заставили бы оплатить собственную безопасность“. [21]

Охваченные истерией, разбушевавшиеся войска набросились на церкви. Они разворовывали золотые кресты, сосуды и другие ценности. „Святые кости“ выносились из-за алтарей и разбрасывались по полу. Кардиналов захватывали в плен, пытали, брали с них выкуп и заставляли ехать задом наперед на самых грязных животных, которых только можно было найти. Один солдат с богатым воображением оделся, как папа, пока остальные солдаты, облачившись в красные кардинальские шляпы, выстроились в длинную очередь и целовали ему ноги.

Общим голосованием Мартин Лютер был объявлен новым папой!

Книги и даже целые библиотеки уничтожались. По крайней мере три тысячи трупов было сброшено в Тибр. Тысячи тел оставлялись брошенными прямо на улицах.

Папа Клемент пребывал в заключении в замке Сант-Анжело с 6 мая по 7 декабря 1527 года. Все это время он надеялся, что Франциск I или Генрих VIII освободят его. Но никто из них даже не попытался это сделать. В конце концов Клемента заставили подписать почти невозможный документ. В нем он соглашался вернуть несколько городов, замков и 40 тысяч дукатов Карлу. Более того, было решено, что он останется в заключении, пока не выплатит 150 тысяч дукатов из прежде объявленной суммы.

В ужасе Эразм восклицал: „Это гибель не только одного города, но всего мира!“

Узнав обо всем этом и придя в ужас, Лютер закончил письмо Юстасу Йонасу такими словами:

Как-то вечером, когда они с Кати были одни, Лютер сел на постель и стал вспоминать все свои беды. На этот раз он добавил еще одну: „Люди удивляются, почему Фридрих Мудрый защищал меня. Если честно, он должен был быть моим врагом. Почему? Я насмехался над его коллекцией мощей, я не соглашался с его учением, и, кроме того, я был жалом в его плоти. Почему он выступал за меня? Потому что я привлекал студентов в университет, а это было великим проектом его жизни. В 1518 году, через год после издания моих 95 тезисов, в университете было почти шестьсот студентов. На моих лекциях всегда было полно слушателей. Студенты жаждали учиться. В этом году у нас их всего пятьдесят. Почему? Причина в том, что герцог Георг запретил своим подданным посещать наш университет. Однако, Кати, это не самое худшее. Хуже всего то, что Бог страдает вместе со мной. — Он вытер глаза и потер челюсть. — Мои зубы. Ах, ах. Мои зубы“.

„Сиди спокойно. Я сделаю тебе теплый компресс“, — сказала Кати, положа руку ему на плечо.

Лютер приложил компресс к челюсти. „Из-за того, что теперь у нас только пятьдесят студентов, избиратель может забыть о нас“.

„Чепуха. Он протестант. Разве это не так?“

„Думаю, что так“.

„Студентов мало из-за чумы. В прошлом году было более сотни“.

„Да, это так. Но тем не менее, Кати, помни, что меня отлучили, что надо мной смертный приговор императора, что знать ненавидит меня так же, как и крестьяне. Один из них назвал меня доктором Лгуном, и он сказал мне это прямо в лицо! Если заболеют мои родители, я боюсь навестить их. Меня могут убить по дороге“.

Кати внимательно слушала. Затем ее лицо осветилось. „Меня кое-что удивляет“.

„Что?“

„Что ты сказал, когда отправлялся в Вормс?“

Лютер улыбнулся. „Я сказал: „Пусть в Вормсе будет столько бесов, сколько дранки на крыше. Я все равно войду туда“.

„А что ты сказал, когда увидел императора?“

„Я сказал: „Я не могу и не буду каяться ни в чем, потому что идти против своей совести плохо и небезопасно. И вот я здесь, по-другому быть не может. Да поможет мне Бог. Аминь“.

„Ну, господин доктор, если вы были так храбры и решительны тогда, то почему вы не можете проявить те же качества теперь?“

„Сегодня все по-другому“.

„Ну и что? Разве слово Божье изменилось? Разве Иисус Христос изменился? Правда ли, что праведный верою жив будет?“

„Чего ты хочешь, задавая все эти вопросы?“ — он покачал головой и улыбнулся.

„Еще один вопрос. Ты скучал в Вартбурге?“

„Только поначалу. Я чуть не умер со скуки“.

„А тебе было скучно, когда ты переводил Новый Завет?“

„Конечно нет. Я закончил его за несколько недель“.

„Может быть, дело в том, что тогда ты делал то, чего не делаешь теперь? — она внимательно посмотрела на него.

„Да, это так. Я был занят. Я был весь в делах. — Его глаза заблестели. — Кати, ты достаточно долго проповедовала. Я понял твою мысль! Я долго отлынивал. Теперь пора браться за дела. Меня посетило новое вдохновение“.

Кати с улыбкой посмотрела, как он устремился в кабинет. Каждый шаг был тверже предыдущего. В течение трех дней он быстро вставал из-за стола, чтобы скорей взяться за работу. В конце третьего дня он появился перед Кати с лютней и рукописью в руке. „Я сочинил гимн, — объявил он. — Он называется „Ein feste Burg ist unser Gott“ (наш Господь — Мощная Крепость). Послушай“.

Аккомпанируя себе, он запел богатым баритоном:

Не успел он закончить, как Кати разразилась слезами. После заключительного куплета она воскликнула: „Это замечательно! Откуда у тебя такое вдохновение?“

„От тебя! От Христа! От герцога Георга! От моих болезней! От Вартбургского замка! И от 46-го псалма в Вульгате!“

Обняв его за шею, Кати рыдала. „Господин доктор, этот гимн будет жить!“ [23]

Лютер засмеялся. „Есть еще вопросы?“

„Да, господин доктор. Один. Ты на самом деле швырнул чернильницу в дьявола, когда прятался в Вартбургском замке?“

Лютер улыбнулся. „Мне говорили, что чернильные пятна все еще остались на стене. Решай сама!“

Поздней осенью, когда в Виттенберге с деревьев облетели все листья, чума исчезла таким же таинственным образом, как и появилась. Те, кто покинул город, вернулись и снова заполонили улицы. Маленький Ханс поправился, а второй ребенок Кати родился 10 декабря 1527 года.

„Ее будут звать Елизаветой“, — объявил Лютер, качая ребенка у окна.

Когда Елизавета начала плакать, он быстро передал ее Кати, которая все еще не вставала с постели. „Время для завтрака“, — сказал он. Он собрался уходить, но вдруг остановился. „История запомнит меня как человека, бросившего вызов папе и императору и объяснившего миру значение слов Павла „праведный верою жив будет“. Но нас с тобой, Кати, запомнят и еще за кое-что — за то, что не менее важно“.