Чтение онлайн

Смех подкатил к горлу, но замер, не найдя выхода.

— От Смерти, — ровно повторяю я. — И что это значит? Могильная грязь однажды утром взобралась на трон?

— Именно от Смерти, — говорит он, и в его голосе это слово звучит весомо, как удар колокола. — Давным-давно один король обманул его.

— Его? — смотрю на Вейла. — Смерть — это не кто-то. Это болезнь и гниль, отпевание и лопата.

— А жизнь — это рождение и дыхание, молитва и чудо, — он даже не вздрагивает. — Язык лукав. Смерть — это мужчина, и он ведет дела как мужчина: заводит гроссбухи, чтит долги, забирает причитающееся. А причитается ему кровь.

Когда ветер завывает в кронах деревьев, Вейл поднимает взгляд и увлекает нас обоих глубже в тень под ветвями, направляя меня рукой за талию. Прикосновение теплое, точное. И невыносимо нежное.

— И как он обманул Смерть? — выдыхаю я раздраженно.

— Сейчас это едва ли имеет значение, если только ты не пришла за уроками истории.

— Допустим, — протягиваю я. — Допустим, Смерть — это мужчина, и какой-то король его обманул. При чем тут Корона?

— Давным-давно, — начинает Вейл, — король потребовал корону, которая даровала бы все милости, о которых молят жадные люди: процветание королевству, здоровье ему самому и защиту его власти.

— Защиту власти?

— Если не считать того, что песок жизни для них рано или поздно иссякнет5, наши короли не могут умереть. Ни от хвори, ни от болезни, ни от ран. Пока они носят корону, которая буквально прирастает к черепу, если только они сами не решат ее снять.

— И Смерть просто так отдал такую корону? — спрашиваю я прежде, чем успеваю себя остановить.

— Смерть не нарушает закон, — тихо отвечает Вейл. — Но он и не прощает того, во что ему обошлось ее создание. Он вырвал струну из своего сердца и обвил ее золотом. Эта струна до сих пор внутри обруча, гудит, как оголенный нерв. Корона исполняет желания, но сердечная струна требует крови примерно каждые пятнадцать лет. Иногда гораздо чаще.

— И что тогда?

— Тогда ее нужно накормить, — его дыхание касается волос у моего уха. — Накормить женой короля — королевой. Ее жизнь должна влиться в золото, чтобы утихомирить струну.

— А если нет?

— Болезнь. Гниль, — он взмахивает рукой, указывая в ночную черноту. — Смерть.

Я чувствую привкус тревоги и той самой лживой овсянки.

— И ты ждешь, что я в это поверю? Что Смерть из плоти и крови, не меньше, выпотрошил себя, как арфу?

— Верь или нет. Суть дела не меняется от того, принимают ее крестьяне или нет.

— Нелепица. — А что, если нет? Что, если это правда и гнили можно положить конец? Шанс для отца и Дарона поправиться. Жить! — Хорошо, — осторожно говорю я. — Допустим, я тебе верю. Почему тогда король Каэль не «накормил» ее? Если все так просто? Женись на девушке, пусти ей кровь, принеси жертву. Почему не было свадьбы? Почему не было похорон?

— Потому что наш король — эгоист, — последнее слово звучит остро, как бритва. — Он думает, что если отвергнет корону, отвергнет кровь, то изморит проклятие голодом. Разрушит его.

— А вдруг он прав? — слова вылетают слишком быстро, слишком защитно, будто я уже приняла сторону короля, даже не до конца веря в эту историю. — Вдруг это сработает? Вдруг проклятие рассыплется, и мы все будем танцевать с полными животами и тяжелыми кошельками?

— Тогда, пока вы этого дождетесь, вы похороните половину королевства, — голос Вейла слишком спокойный, слишком уверенный. — Если оно вообще разрушится. А этого не случится.

— Говоришь как человек, который знает финал каждой истории.

— Я знаю финал истории твоего брата, — его слова остры, как лезвие, прижатое к кровоточащей ране. — Как думаешь, сколько ему осталось? Хватит ли времени королю, чтобы обречь на смерть сотни, тысячи людей… когда достаточно лишь одной жизни?

Горло перехватывает от слез, которые я сглатывала раньше. Ненавижу, что он знает мою самую большую боль. Ненавижу, что он тычет туда пальцем, ковыряясь в моем горе.

Глубоко вздохнув, я прокручиваю его рассказ в голове, как кусок веревки, проверяя на прочность. Если она выдержит, своей жизнью я могу окупить жизни отца и Дарона. Если порвется, ничего не изменится, кроме способа моей смерти — быстро во дворце вместо медленного угасания здесь.

— Если эта штука со струной реальна, то одна жизнь спасает всех остальных. Одна, — я поднимаю палец, который, к счастью, в темноте не виден. — В обмен на мою семью.

— Целое королевство, — говорит он с почтением, которое не совсем вяжется с отсутствием героизма в моей крови. — Что такое одна жизнь в сравнении с целым королевством Иссория?

— Это моя жизнь. Так что уж прости, если я поспорю о весомости.

— Спорь, — разрешает он. — Но спорь с цифрами, а не с историей. Сколько домов на этой неделе варили суп на грязной воде? Спроси дочь могильщика, сколько личинок помещается во рту у женщины.

— Я дочь могильщика.

— Знаю, — тихо отвечает он. — Поэтому я и просил прийти тебя.

Я сглотнула сухой ком гнева. Гнева от того, что могла бы спасти стольких людей раньше. Гнева от того, что в итоге могу не спасти никого.

— Допустим, я дура и сделаю то, что ты просишь, — говорю я. — Король еще ни на ком не женился. С чего бы ему начинать с меня? С крестьянки, копающей могилы.

— С того, что… — его взгляд скользит к моим губам, и это совсем не должно вызывать то странное чувство в животе. — В тебе есть то, чего не было у другой.

Слова, от которых любая другая девушка засияла бы, если бы не мое чутье, зацепившееся за это «другая».

— Ты уже пробовал это раньше? Пытался женить его на ком-то? Чтобы насытить проклятие?

— Однажды. Очевидно, безуспешно.

— Почему? Что такого сложного в том, чтобы убить девчонку, когда их каждое утро полно в канавах?

— Потому что любовь — штука хлопотная, — он пожимает плечами, серебряные нити вышивки на дорогом жилете поблескивают в темноте. — Его сердце должно болеть, когда он приносит королеву в жертву, Корона не примет меньшего. Но он надежно охраняет свое сердце и ни для кого его не открывает.

— Любовь? — я едва дышу. — Ты ждешь, что я явлюсь во дворец и… что? Заставлю короля влюбиться в меня? К какому сроку? К ужину? Я понятия не имею о… — слово застревает в горле, нелепое и огромное. — Любви.

— Ты знаешь больше, чем думаешь, — в темноте он касается моей челюсти тыльной стороной пальцев — легкое прикосновение, чтобы напомнить моей коже, как мы близки. — Ты отказываешься от платы, чтобы мальчишка прожил еще день. Ты держишь ведро отца твердыми руками. Ты шутишь для брата, чтобы гниль в его легких звучала как смех.