Чтение онлайн

Дорога делает глубокий вдох и выдыхает, раскачивая нас. Мимо узкой полоски света, где занавеска неплотно прилегает к раме, проносится деревня: черные окна, коза на крыльце, жующая тряпку, словно сено, двое мальчишек, играющих в кости зубами.

Из дверного проема выскакивает женщина, ее худые ноги бледными вспышками мелькают в дорожной пыли. Она бежит за каретой, протянув руки, будто воздух может уронить в них хлеб, если только потянуться подальше. Я смотрю, как она превращается в точку, и прикусываю язык — какой смысл королю морить проклятие голодом, если первым делом оно морит нас? Может, он просто эгоист.

— Там будет прислуга, — говорит Вейл спустя время. — Немного. Разумные ушли, когда появился запах.

— Запах?

— Уксус, мирра и все в таком роде, — он пренебрежительно отмахивается. — Чтобы отогнать гниль.

— Как мне его называть? Король?

— Ваше Величество, пока он сам не разрешит иначе, — говорит Вейл. — В идеале он должен забывать собственное имя, когда говорит с тобой.

— Ты хочешь, чтобы я с ним кокетничала.

— Я хочу, чтобы ты была собой, — он наклоняет голову. — Высказывай свое мнение так, как ты умеешь. Будь резкой, не приукрашивай. Не кланяйся слишком низко.

— Я и не собиралась бросаться в пол. Я делаю это только перед смертью и разлитым супом.

В его оливковых глазах на миг вспыхивает странная сосредоточенность, но он тут же встряхивает головой.

— Никаких цветов. Никогда.

— Какая трагедия. На фоне лилий я выгляжу великолепно.

— Никогда не открывай шторы, — он переводит взгляд на щель, где утреннее солнце безуспешно борется с серым маревом, нависшим над округой. — Свет бывает безжалостен.

— Почему бы просто не сказать, что король уродлив?

То, что Вейл меня не поправляет, лишь подтверждает догадки о том, что поколения королевского инцеста могут сотворить с лицом.

— И как мне заставить его принести меня в жертву? Попытка влюбить его в себя кажется довольно противоречивой затеей.

— Мы разберемся с этим, когда придет время. Поначалу его нежелание брать королеву было чистым упрямством. — Вейл проводит большим пальцем по нижней губе, на мгновение погрузившись в свои мысли. — Но та решимость разрушить проклятие, что появилась у него в последний год…

Последний год? Это же совсем недавно. Возникает вопрос, что изменилось? Кто-то или что-то должно было натолкнуть его на мысль снова попытаться обставить Смерть. Сон. Жрец. Воспоминание. Что-то же произошло.

— Ты знаешь, откуда это взялось? — спрашиваю я. — Идея разрушить проклятие?

— Полагаю, это был лихорадочный бред. — Взгляд Вейла в полумраке невозможно прочесть. — Он не говорит, а я не нашел ни записей, ни свидетелей чего-либо, что указывало бы на иное.

— Что ж, отличный список качеств для любовника. Судя по описанию, король так же приятен и общителен, как дикобраз, которым решили подтереться после гороховой похлебки. И ты хочешь, чтобы я его соблазнила? Привязала к своей душе? С моими длинными тусклыми волосами? С самыми заурядными карими глазами? При том, что я понятия не имею о тех немногих женских чарах, которыми обладаю. — Для убедительности я вытягиваю руки перед собой. — Я дочь могильщика.

Он изучает мои мозолистые, привыкшие к труду ладони, и берет одну из них. Поворачивает ее, находя большим пальцем центр, будто собирается вложить туда монету. Вместо этого он описывает там маленькие круги, так нежно, что к моей шее приливает жар, а я изо всех сил хочу притвориться, что тот лишь от гнева.

— Никогда не тянись к нему первой, ты позволишь ему потянуться самому. Если он отступает, ты остаешься на месте, не преследуешь, — он придвигается ближе, наши колени снова соприкасаются. — В этом и заключается соблазн.

— А слова, — я отдергиваю руку, потому что, если он продолжит ее ласкать, в карете кончится воздух от того, как часто я дышу. — Что мне говорить?

— Ничего слащавого, — говорит Вейл. — Он услышит в этом насмешку. Ничего жестокого, он и так большую часть времени жесток к себе, — он наклоняет голову, изучая мой рот, словно мастер, измеряющий шов. — Пусть он услышит, что он хороший.

— Хороший, — повторяю я. — В смысле… «вы так хорошо справляетесь, Ваше Величество»?

— В том смысле, что ты его не боишься, — уточняет он, и слова тяжело и уверенно повисают между нами.

Карета влетает в колдобину, которая могла бы стать могилой, и я валюсь вперед. Вейл ловит меня за талию, придерживая одной рукой за поясницу, а другой подхватывая за руку. Занавески хлопают по окнам и затихают. Его дыхание совсем рядом.

— Видишь? — шепчет он. — Позволь человеку потянуться. И он это сделает.

— Я тебя ненавижу, — говорю я, лишь бы выплеснуть этот проклятый жар, застрявший под воротником.

— Отлично, — Вейл усаживает меня обратно, но на этот раз садится подальше. — Ненависть — это четкая линия. Любовь — сплошные пятна.

— О, в пятнах я разбираюсь. — от небрежного тона ко мне возвращаются остатки смелости, которая сейчас так необходима. — Похоже, ты все продумал.

— На самом деле нет. — Вытянув длинные ноги настолько, насколько позволяет салон, а позволяет тот немного, он закидывает одну на другую. — Как я уже сказал, любовь — штука хлопотная. Во многом придется импровизировать, когда мы приблизимся к цели.

Мы продолжаем грохотать по дороге. Наступает полдень. Проходит. Кучер один раз останавливается напоить лошадей. Вейл остается внутри с задернутыми шторами и протягивает мне горбушку хлеба и кусок твердого сыра из маленького полотняного мешочка, будто я на пикнике, а не еду навстречу собственной смерти.

Если у меня получится.

А у меня должно получиться. И быстро.

— Не забудь про монеты для моей матери, — говорю я, пережевывая пищу, о которую кто-то другой сломал бы зубы. — И про хлеб.

— Даю слово, — отвечает он. — Кто-нибудь постучит к ней и передаст. Могут сказать, что тебе нравится во дворце, если ей нужно, чтобы история была красивой.

— Ей не нужна красота, — отвечаю я, и старая боль, по размеру с ладонь Дарона, вновь напоминает о себе. — Ей нужна еда.

— Она у нее будет, — говорит он, и, несмотря на обычную многословность, эту фразу он не превращает в загадку.

К тому времени, когда свет за шторами становится угрюмым, мои кости уже наизусть выучили каждую колдобину на этой дороге. Карета замедляется, потом еще сильнее, пока не переходит на осторожный темп, словно человек, старающийся не разбудить собаку.

— Смотри, — Вейл двумя пальцами отодвигает занавеску, ровно настолько, чтобы впустить внутрь полоску раннего вечера.

Уродливый и болезненный на вид, совсем не такой, каким я видела его из дома, дворец вырастает из холма. Крыши из осыпающегося сланца цвета мокрых воронов, окна взирают на мир сквозь паутину и трещины. Никаких знамен. Камень вокруг служебного входа покрыт черной сыпью там, где когда-то плевались дымом факелы. В воздухе пахнет уксусом, салом и застоявшейся водой.