Чтение онлайн

— Не притворяйся, будто тебе есть дело до моего брата.

— Мне-то нет, а вот гнили очень даже, — он встает, и в этой маленькой комнате становится так тесно, что стены кажутся соучастниками. — Каждую минуту, что ты споришь со мной об обстоятельствах, в которых нет моей вины, гниль поднимается еще на дюйм7 по его пальцам.

Его слова падают, как камень в отцовское ведро — тяжело, с хлюпаньем, утопая в кровавой правде. Я глубоко вдыхаю, и жар гнева сменяется чем-то менее едким. Этот ублюдок прав. И если выбирать между похоронами Дарона и постелью с живым трупом?

Что ж, я выбираю второе.

— Я знаю, — медленно говорю я, заставляя дыхание и сердце успокоиться. — Просто…

Вейл выгибает бровь.

— Если тебя пугает возможность забеременеть…

— У меня не было крови уже год, а то и дольше. — Трудно выносить ребенка, когда в тебе самой не хватает крови, так что об этом я не беспокоюсь. — Дело в том… — в моем голосе звучит дрожь, и мне хочется, чтобы это все еще была злость, а не нервы. Не предчувствие беды. Не старый, чистый, праведный страх. — Единственные мужчины, которых я касалась, были уже холодными.

Он вскидывает взгляд, в котором вспыхивает любопытство.

— Ты… — Пауза. — Девственница?

Я прижимаю ладони к юбке. Изучаю глазами что угодно, только не его. Я не отвечаю. Не говорю, что так уж вышло, а чем дольше этого не случалось, тем страшнее представлялось в голове.

Он все равно читает это по лицу.

— Перейдем этот брод, когда настанет время, — говорит он, отступая на крошечный шаг, будто давая мне вздохнуть. — Не раньше. А пока не дай ему себя запугать. Оставайся на месте. Стань к нему ближе.

— Но он омерзителен, — голос дрожит, превращаясь в конце фразы в жалобное хныканье. — Он… чудовище.

— Он не чудовище, — в голосе Вейла проскальзывает едва заметная дрожь, которая удивляет меня больше, чем то, как его обычное хладнокровие дает ей место. — Он человек, гниющий заживо, который все еще пытается снять проклятие, хоть и неуклюже, да и глупо. Он эгоистичен, но он умирает от желания близости.

— Близости, — я пробую это слово на вкус, как нечто горькое. — Он мерзок.

— Прости за прямоту, но и от тебя не так уж… веет… — он описывает в воздухе изящные круги рукой, оливковыми глазами подыскивая подходящее слово, — очарованием.

— Замолчи, — я меряю помещение шагами, потому что иначе снова сорвусь, а это никому не поможет. — Он устроил мне проверку, и я… я провалилась. Сбежала.

— В свои покои, а не из замка, — он поднимает палец. — Это разные вещи.

Обхватив себя руками, я вздыхаю. Каштановая прядь щекочет шею — должно быть, выбилась из растрепанного узла.

— Что теперь?

Прищурившись, он долго меня изучает.

— Умойся, переоденься и возвращайся, чтобы начать все сначала. Поменьше опарышей, побольше успеха.

— Будто мисс Хэмпшир уже не готовит мой расчет, чтобы выставить меня вон без рекомендательного письма. Он попытался прогнать меня в ту же секунду, как я вошла.

— А между тем он еще ни разу не увольнял ни сиделок, ни горничных, ни лекарей, — он скрещивает руки на груди, отчего серебристо-синяя парча жилета натягивается. — Как думаешь, почему?

— Потому что ему и не нужно. — Разве это не очевидно? — Он прекрасно знает, что они и сами разбегутся.

Он замолчал и втянул верхнюю губу, прикусив ее, а затем выпустил с негромким звуком.

— Представь, каким шоком для него станет… та единственная женщина, которая осталась.

Это заставляет меня на секунду замереть.

— А когда он начнет играть в мясника и кромсать себя?

— Тогда ты будешь смотреть на него с энтузиазмом ленивца, — говорит Вейл. — А еще лучше, помоги ему направить скальпель. Твое непоколебимое прикосновение станет для него чудом.

— Я не хочу его касаться, — шепчу я скорее себе, чем ему, прекрасно понимая, что мои желания мало что значат. Другого пути нет, по крайней мере, если я хочу, чтобы моя семья жила…

Вейл поворачивается к окну и со вздохом прислоняется лбом к стеклу.

— Поверь, я знаю, как это трудно… смотреть на нечто столь отталкивающее и все же находить в нем красоту.

Я вижу, как его взгляд теряется за стеклом, где-то вдали.

— Говоришь по опыту?

Он потерял мать? Жену? Любовницу?

Мне не должно быть дела до этого. Но, возможно, в этот момент, в порыве чистого отчаяния, я ищу крупицы мужества в самых нелепых местах.

— Если не считать его эгоизма в вопросах проклятия, — говорит Вейл, так и не ответив на мой вопрос, — он не злой человек, Элара.

Медленно кивнув, я разжимаю объятия и провожу ладонями по лицу. Кажется… кажется, я это понимаю. У короля скверный нрав и вспыльчивый характер, да, но в нем ведь есть и проблески доброты?

— Он морит себя голодом. — Ведь как бы сильно он ни хотел есть, умереть от голода не может. — Похоже, уличные слухи не врали. Он отдает еду беднякам.

— Как я и сказал, он не злой.

— Но все равно глупец.

Пытается перехитрить Смерть вместо того, чтобы принести невесту в жертву и покончить с этим. Никто не становится таким заносчивым сам по себе. Кто же внушил ему эту идею?

— Он явно болен гнилью, но его раны выглядят… странно, — говорю я. — Корона исцеляет их?

— Только для того, чтобы мор вскрыл их снова, — Вейл кивает. — Бесконечные страдания. И никакой смерти.

— Все короли рано или поздно умирают, — замечаю я. — И тогда проклятие передается по наследству, я полагаю? Как?

— Эти обстоятельства к нашему делу не относятся, — он откашливается. — Пока он по праву носит корону, его нельзя убить. Пока песок в его часах не иссякнет. А если бы он бросил эти глупости и насытил проклятие, то прожил бы еще много лет. В конце концов, он еще молод.

— Он не выглядит молодым, — с этой его осанкой подагрического священника. — Он кажется древним.

— Двадцать девять лет. Вряд ли это старость.

— Двадцать девять, — повторяю я, наполовину с недоверием, наполовину с трепетом. — Тебе следовало рассказать мне все это раньше, чтобы я хотя бы знала.

Вейл снова привычно пожимает плечами и отворачивается к окну.

— Ты и так опасалась одного только проклятия. Я не мог рисковать и отпугнуть тебя, делая задачу еще менее привлекательной, чем она была.