Чтение онлайн

В это время Н. С. Хрущёв принялся существенно сокращать число министерских сотрудников, освобождающиеся министерские здания стали передаваться под неправительственные учреждения. У МАПа освободилось целое здание в Уланском переулке, которое якобы хотели передать под военно-морской госпиталь. Чтобы его не потерять, МАП принял решение разместить ОКБ-256 в этом здании. Вместе с нами туда переехала фирма Гудкова, занимавшаяся разработкой воздушных шаров. Работать в небольших министерских комнатах было существенно удобней, кроме того, всех нас прикрепили к министерской поликлинике. Министерская столовая показалась нам изысканным рестораном по сравнению со столовой в ЦАГИ. Таким образом, бытовые условия резко улучшились, но и работы прибавилось.

Работа над проектом высотного сверхзвукового самолёта РСР интенсивно раскручивалась. Этот проект явно опережал все предыдущие разработки других КБ отрасли, поэтому имел много противников среди именитых конструкторов. Крейсерская скорость РСР соответствовала М 2,65, сверхзвуковое аэродинамическое качество 5,3, высота полёта на крейсерском режиме 26–28 километров, динамический потолок до 42 километров, радиус действия более 1700 километров. Самолёт имел максимальный взлётный вес 21 тонну, длину 28 метров, размах крыла 10,36 метров. Пилотировал его один лётчик. Для оснащения самолета разрабатывались самая передовая по тем временам авионика и средства разведки. Уже в те времена разрабатывалась система автоматического взлёта и посадки.

Если вспомнить, что спутников-фоторазведчиков тогда ещё не было, то можно представить, какое значение мог иметь такой самолёт для целей разведки.

Самолёт имел велосипедное шасси, систему принудительной продольной балансировки по числу М с помощью перекачки топлива из одного бака фюзеляжа в другой. Необычный по тем временам был и профиль крыла, передняя и задняя кромки которого представляли собой клинья, соединявшие параллельные друг другу нижнюю и верхнюю поверхность крыла. По мнению специалистов ЦАГИ, самолёт с таким крылом должен был иметь неудовлетворительные взлётно-посадочные характеристики, что нашей фирмой опровергалось.

Для разрешений этих принципиальных разногласий было принято решение построить и испытать натурную модель самолёта, которая получила название НМ-1. Изготавливалась она на заводе в Подберезье при конструкторском сопровождении филиала ОКБ-256. Самолет НМ-1 имел отличные от самолёта РСР двигатели, состав бортового оборудования и дозвуковую скорость полёта, равную 0,98М. Основным назначением НМ-1 была отработка взлёта и посадки, а также исследование поведения самолёта с таким крылом на дозвуковых скоростях полёта.

Самолёт имел велосипедное шасси, для упрощения которого при посадке применялась лыжа. На взлёте к лыже крепилась специальная колёсная тележка, которая после взлёта сбрасывалась, а лыжа убиралась в фюзеляж. Ранее П. В. Цыбин применял такое шасси на экспериментальных планерах серии ЛЛ. Было опасение, что после сброса тележка, ударившись о землю, подскочит и ударит продолжающий взлетать самолёт. Расчёты их взаимного движения после разделения были поручены тоже мне. Необходимо было выбрать безопасную высоту сброса тележки. при этом, чем меньше будут высота сброса и скорость полёта самолёта, тем больше вероятность её последующего использования.

Потом мне же поручили весь аэромеханический расчёт по самолёту НМ-1. Я же готовил материалы для доклада на технической комиссии ЦАГИ и ЛИИ, дающех разрешение на первый вылет. Рекомендации лётчику по желательным режимам пилотирования готовил тоже я. Лётчик-испытатель Амет-Хан Султан, испытывавший самолёт НМ-1, этими рекомендациями пользовался.

Первый полёт НМ-1 совершил 7 апреля 1959 года. Всего было выполнено 32 полёта. Испытания полностью подтвердили все взлётно-посадочные характеристики РСР, включая критические и закритические режимы. При полёте на предельно малых скоростях сопровождавший его Як-25 не мог лететь строем с НМ-1 и проваливался. В1960 году самолёт НМ-1совершил показательный полёт на авиационном празднике в честь Военно-воздушного флота.

Работали много и с большим энтузиазмом. Все мы, вновь пришедшие молодые инженеры, окунулись в большую самостоятельную работу, на которой быстро приобретали необходимый для дальнейшей работы опыт. Коллектив КБ был небольшим, что делало наш вклад в общее дело заметным. В этом смысле нам повезло: попади мы в старое устоявшееся КБ, всё бы могло сложиться в моей жизни совсем иначе.

Москва лета 1957-го года жила подготовкой и проведением Международного фестиваля молодёжи и студентов. Это было первое мероприятие мирового молодёжного движения, проводившееся в СССР за всё время его существования. Готовились к нему тщательно, особенно в части порядка и режима общения с иностранцами. Руководство страны боялось, по-моему, только одного: как бы наши граждане вдруг не узнали, что люди за рубежом живут богаче и свободнее нас. Это никак не укладывалось в государственную идеологию о нашей самой лучшей в мире жизни, которую удавалось проводить в условиях «железного занавеса». Поэтому была выпущена небольшая книга-инструкция по вопросам, как надо отвечать на определённые вопросы иностранцев. Были также у власти опасения и другого рода – не допускать между иностранной и нашей молодёжью сексуальные контакты. Как потом выяснилось, основания для этого были. Через общественные организации проводилось оповещение, что пойманные за этим делом будут острижены наголо. Вряд ли это выглядело законно с точки зрения свободы личности. Наше государство тогда в смысл понятия свободы личности вкладывало другие ценности. Все массовые мероприятия проводились под строгим контролем, в любом из них можно было участвовать только по пригласительному билету. Наша комсомольская организация КБ тоже привлекалась к участию в поддержании порядка в ряде мероприятий. Так мы стояли в оцеплении на проспекте Мира, недалеко от Рижского вокзала во время проезда колонн с участниками фестиваля.

14 августа у нас родилась дочь Ирина. Известие это застало меня на даче у Павельева. Телеграмма пришла под вечер. Наше с Павельевым желание немедленно это событие отметить было реализовано с большим трудом, так как спиртное тогда прекращали продавать в шесть часов, а времени было уже около семи. Однако, наши поиски в палатках около платформы Загорянка всё-таки дали положительный результат, после того как мы показали телеграмму. На работе это событие тоже вызвало бурный восторг, так как к Альбине в бригаде успели привыкнуть и считали своей, а дочь наша была первым ребёнком, родившимся в нашем коллективе. Хотя отпуска мне никакого не полагалось, меня отпустили на неделю в Котельнич встретить дочь и разделить радость по этому поводу с женой и родными. На встречу с дочерью в роддоме я опоздал и первый раз увидел её в комнате родителей Альбины, лежащую в большой бельевой корзине. Как же она походила на мою маму! Решили назвать её Ириной. Так в нашей семье одним котельничанином стало больше.

Вернувшись в Москву, я вскоре получил комнату в Подберезье размером 14,3 кв. м в трёхкомнатной коммунальной квартире и приступил к её меблировке. Купить в Подберезье тогда из мебели практически было ничего нельзя. Надо было всё покупать в Москве и привозить в Подберезье. Для этого необходимо было договориться с кем-нибудь из заводских шоферов, имевших рейс в Москву, что на обратном пути они подъедут к определённому магазину и захватят меня с тем, что мне удалось купить. Так за несколько приёмов мне удалось оснастить элементарной мебелью наше первое небольшое жильё. Осталось дождаться приезда Альбины с Ириной и моей мамой. Мама вышла к этому времени на пенсию и согласилась пожить у нас, чтобы помочь нам. Начальство меня предупредило о необходимости продолжать работать в командировке в Москве. Я и сам понимал, что это необходимо, слишком много лежало на мне ответственной работы. Только потом я понял, как это будет тяжело.

Настало время встречать Альбину. Приехать она должна была вместе с моей мамой и трехмесячной Ириной. Я заранее договорился с Олегом Самойловичем, что он на машине тестя отвезёт нас из Москвы в Подберезье с заездом на дачу к Павельеву за находившимися там вещами. Альбина приезжала рано утром, и я приехал ночевать к Олегу, чтобы прямо от него ехать на вокзал. Однако планам нашим не суждено было сбыться. Именно этим вечером сын тестя попал в аварию и разбил машину. Олег, не смотря на это, взялся помочь мне встретить семью и проводить ее хотя бы до Дмитрова. Так мы и поступили. Встретив их на вокзале, мы с Олегом разделились. Он поехал провожать мою маму и Альбину с Ириной до Дмитрова, а я поехал за вещами в Загорянку. Посадив их в Дмитрове на такси до Подберезья, Олег вернулся в Москву. К вечеру и я добрался в Подберезье до нашего нового дома.

На обустройство мне дали несколько дней. За это время удалось купить самое необходимое для быта и договориться с начальником филиала о трудоустройстве Альбины. Договорились, что она будет по-прежнему числиться в московской бригаде, но работать будет в филиале по заданиям, которые я буду привозить ей из Москвы. Мне же предстояло вернуться в Москву.

Конечно, в Москве у меня была большая самостоятельная работа, отказываться от которой не только мне самому не хотелось, но и выполнять её без меня на самом деле было некому. Поэтому пришлось смириться с необходимостью жить на два дома. Это оказалось далеко непросто.