Чтение онлайн

Где он собирается? Сколько их там?

Только те, кто должен принимать решения и передавать их в колонны, и, наоборот, доводить мнение всех товарищей в колоннах до центра. Четырех или пяти человек всегда было достаточно: в то время это были Azzoli-ni, Micaletto, Bonisoli и я. Детали операции Моро известны только тем товарищам, которые ее проводят — даже не всей римской колонне — кроме, конечно, исполнительной власти. База для встречи предоставлена Революционным комитетом Тосканы (так называются колонны, не сосредоточенные в одном городе). Он находится на окраине Флоренции, до него легко добраться с севера и юга, на полпути ко всему. Но в течение пятидесяти пяти дней мы переедем в Рапалло. В Лигурии мы лучше организованы, а Рапалло — самый посещаемый из прибрежных городов даже зимой. Туда можно приехать незаметно.

В первый раз вы встретились во Флоренции?

Да. Там мы били в барабан на IBM с вращающейся головкой, этим маленьким шариком — в то время это была новинка — который можно было применить ко всем пишущим машинкам этой марки. Выбор, который был не очень продуманным, но который оказался очень важным. На самом деле, мы решились на безумную вещь: каждое коммюнике будет распространяться одновременно в каждом городе, где мы присутствовали, чтобы создать образ силы, вывести на поле всю организацию, ни один товарищ не должен был остаться в стороне. Всегда один и тот же руководитель, всегда одни и те же персонажи, всегда один и тот же способ распространения всех девяти коммюнике. Работает это так: я пишу черновик, руководитель заканчивает, печатаются четыре одинаковых экземпляра, они немедленно отправляются и практически одновременно поступают в «Il Messaggero» в Риме, «La Stampa» в Турине, «Corriere della Sera» в Милане, «Il Secolo XIX» в Генуе. Это может показаться безумием в военном столкновении такого масштаба. Но это становится нашим фирменным знаком, тем, что придает подлинность каждому сообщению, которое невозможно обмануть. И если газеты принимают решение об отключении света, мы сами занимаемся пропагандой: текст подхватывается и циклически оформляется различными колонками, которые распространяют его тысячами экземпляров через сеть поддержки, которую мы имеем на заводе и в кварталах. Мы никогда не отказывались от этого, даже когда контроль и репрессии были такими жесткими. Газеты не цензурировали наши коммюнике — в современном обществе это невозможно, — но мобилизация, которая возникает в результате распространения подпольной листовки, является причиной ее существования. Таким образом мы завоевываем новых товарищей, проверяем, есть ли у нас поддержка и консенсус или нет.

В коммюнике № 7 от 18 апреля, в котором Моро назван мертвым и брошенным в озеро Дюшес, такого распределения нет.

Нет, очевидно, потому что оно ложное. Достаточно взглянуть на стиль, чтобы убедиться в этом. Все в этом коммюнике ложно. Нет нужды обсуждать это, так как это очевидно, есть причина, почему при таком наводнении Эспера никто, кажется, не замечает, что в коммюнике, которое было бы самым драматическим, решающим, ни одна запятая не напоминает коммюнике БР, ничто в распределении не напоминает предыдущие коммюнике. Но давайте!

Неужели Чиккиарелли написал это коммюнике?63

Многие люди хвастались этим подвигом, бывшие анархисты, мейстеры, связанные со службами, мифоманы всех мастей. Я не знаю, кто это сделал, да это и не важно. Важно то, что все знают, что это фальшивка, но используют ее так, как будто она подлинная. Мистификация позволяет объявить вывод, почти призывая к нему: «Давайте закроем это дело как можно скорее, давайте похороним труп и больше не будем об этом говорить». Когда Скальфари публикует в девяти колонках, что Моро убит, он повторяет мнение об эпилоге, на который надеется весь истеблишмент. Таким образом, он также давит на тех, кто хотел бы попробовать пойти другим путем: никто не осмелится, так все обязательно закончится.

Вы всегда писали коммюнике на улице Монтальчини?

Да, или в поезде по дороге в администрацию. Это не большие коммюнике. Мы движемся с бешеной скоростью, и у каждого слишком много задач. И потом, если говорить прямо, многие вещи становятся мне понятны только в разговоре с Моро. Мы не знаем власти, мы можем делать правильные анализы структуры фабрики и государства, но о механизмах реальной власти мы не знаем ничего. Только те, кто находится внутри игры, владеют ключами. Именно Моро учит меня понимать, он говорит со мной прямо, даже очень разговорно о том, что для него немедленно становится битвой с ДК, которую он в конечном итоге проиграет. Мы находимся по разные стороны, но нам удается вместе рассуждать о происходящем, я снабжаю его информацией, несколькими газетами. Ему достаточно нескольких деталей, иногда шутки, чтобы понять. Он прекрасно знает, что вселенная в смятении.

Как он к вам обращается? Как он вас называет?

Меня он не называет. Однажды я приехал из Рапалло с опозданием на полдня, потому что совещание руководителей затянулось дольше, чем планировалось, и спросил Просперо, почему его «коллега» не явился. Сначала он называл меня «lei», но через несколько дней он часто называл меня «tu». Есть отношения, которые возникают между мужчинами даже в самых невероятных ситуациях.

Он когда-нибудь видел ваше лицо?

Никогда. Когда я вхожу в ложу, я надеваю что-то вроде балаклавы, хлопчатобумажной, легкой, но раздражающей. Не только для того, чтобы роль оставалась безличной: говорит только БР. Но и для безопасности: если мы его в конце концов освободим, нужно было, чтобы он никого не узнал. Либо я надевал капюшон, либо мы должны были держать его с завязанными глазами. Понятно, что я бы сам надел капюшон.

Вы всегда используете термин «беседа». Но вы, Моро, судили его, вы раздули этот суд до четырех ветров, хотя ничего конкретного об этом не сказали.

Но нет, это не был суд, даже если мы так писали в коммюнике. Даже тогда этот язык казался мне ужасным. Перечитывая их в ретроспективе, я спрашиваю себя не столько о том, как мы их написали — я не отрицаю, они имели смысл, они имели смысл..... Конечно, я не встречал ни одного товарища, который присоединился бы к БР потому, что его покорило чтение Стратегической резолюции. Даже если он выучил ее наизусть. Повторяю, суд — это убогая, вынужденная терминология, обезьяна буржуазного суда. У нас никогда не было суда.

Я помню, как мы схватили Минкуцци, руководителя Alfa Romeo, который следил за переговорами в Inter-sind. Мы держали его в сарае под Миланом, мы оспаривали его условия работы, часы, темп, вопросы борьбы в Alfa в то время. Это горькие обвинения, но уже через пять минут мы спорим: он защищает объективность производственного механизма, он оспаривает наши возражения. Мы стоим на непримиримых позициях. Но в какой-то момент он, у которого завязаны глаза и так распух нос, потому что его ударили по лицу, когда мы заставляли его садиться в фургон, говорит мне: «Но почему вы не пришли ко мне домой, чтобы обсудить эти вещи? Возможно, он был заинтересован в преуменьшении, но в этой шутке была правда. А потом с Моро... вот это испытание! Жестокость заключается в ситуации, в которую он попал, она в определенном смысле объективна. Но обвинение и защита разыгрываются на историческом уровне, нет такого ритуала, который мог бы их представить. Остальное — это разговор двух людей с противоположных сторон, я пытаюсь понять себя, я пытаюсь понять. Мы находимся в ужасном, смертельном конфликте, исход которого также зависит от того, что мы говорим.

Как складывались отношения между вами?

Это нелегко объяснить. В таких ситуациях, как эта, отношения не бывают ни однозначными, ни линейными. Между нами преобладала политика, но мы также были двумя людьми, которые находились вместе в течение многих часов; а затем произошло своего рода раздвоение, шизофрения между ролью — он президент DC, а я лидер BR— и людьми, которыми мы являемся, более сложными и менее сводимыми к определению. Передо мной человек, которого бросил его народ и который не может найти себе причину. У него спазматическая привязанность к своей семье, есть маленький внук, о котором он очень беспокоится из-за хрупкости, которую он видит в своих родителях. Он чувствует ответственность за этого малыша, он его очень любит, он все время о нем говорит. И я его, конечно, понимаю; где-то у меня тоже есть Марчелло, я оставил его, когда он едва мог ходить, кто знает, как он сложится, что с ним будет, каждый раз, когда я думаю об этом, мне становится не по себе. Мы не похожи, Моро и я, но я знаю, что происходит у него внутри. А потом я сталкиваюсь с человеком, который вызывает у меня жалость, в вергилиевском смысле этого слова. А иногда даже немного злиться, признаюсь: но в конце концов, вы президент ДК[8], вы управляете страной с тех пор, как я еще не ходил в детский сад, вы не можете сказать, что «храните семью», как любой другой человек. Да, это противоречивые отношения. Есть что-то, что принадлежит нам обоим, измерение страдания — настолько разное и вражеское, что мы умудряемся сочувствовать друг другу. Иначе я не знаю, кем бы мы были. Конечно, есть и политика. Не я, а «Красные бригады» призывают его к ответу, мы выдвигаем очень жесткие обвинения, я не могу быть снисходительным, да и не мог бы. Он понимает это, он скоро поймет, что наша непримиримость также вызвана стеной, которая противостоит нам с другой стороны. Он понимает, что мы находимся в спирали, которая сделает худшее неизбежным, что мы находимся на трагическом переломе в жизни страны, и ни у кого не хватит сил избежать этого. Я тоже это понимаю, и меня это тоже пугает.

Что он знал о вас до похищения?

Он знал, кто мы и как. Это 1978 год, у него нет недостатка в информации о «Красных бригадах». Он знал вопрос о политических заключенных, из писем видно, что он следил за процессом в Турине. Но помимо того, что он недооценивает, как и другие, вооруженную борьбу, он не знает, как ее оценить. Для него левые означают PCI, он не представляет себе, что может быть что-то еще, имеющее хоть какое-то значение. Политика имеет только одну местность, ту, которую он практикует. Не только БР, но и все движение представляется ему магмой, нечеткой, запутанной. Он даже не пытается его понять и считает, что в любом случае это зависит не от него: такой социальный бунт, принимающий форму широко распространенного насилия и даже вооруженной борьбы, обязательно должен быть взят под контроль, но это, по его мнению, задача ПЦУ. Итак, он понимает, в какой ситуации он находится и чего мы хотим, он узнает определенный коммунистический язык, но он отличается от того, к которому он привык, и он не знает, как его воспринимать. Он сразу же спрашивает меня: «А нет ли в PCI кого-нибудь, не знаю, Лонго, кто мог бы с вами поговорить?». Подразумевается: с кем я могу поговорить. Это его способ рассуждения. Именно PCI, партия, назначенная, по его словам, для решения социальных конфликтов, могла бы выступить в качестве посредника; как видите, не только мы впадаем в определенные ошибки. Я отвечаю ему, что на этих путях не найти Лонго, что мы такие, какие мы есть, потому что PCI пошла по другому пути». Он написал Коссиге в том первом письме: «Я нахожусь под полным и бесконтрольным господством.