Пьющие в мертвой дремотеНочи густой темнотуДревние сакли Архоти,Вещие травы в цвету.Отпировали хевсурыИ погасили огни…Грубых утесов фигурыБражникам грузным сродни.Горные духи с похмельяБродят, не ведая снаИ половину ущельяЗаполонила Луна.Здравствуй, нагая Диана!Выхвачен властно из туч,Словно стрела из колчана,Тонкий, стремительный луч.Золотом бледным и томнымТускло горят светляки,Плеском прохладно-бездомнымВеет от горной реки.Этот языческий гомонГоды не может истечь,Всё подступает кругом он,Переливается в речь.
«Видел я честолюбье его и чутьё…»
Видел я честолюбье его и чутьё,Был он мудр и хитер, а со мной и любезен и кроток.Но однажды в застолье, как будто бы впав в забытьё,Римским жестом схватил меня за подбородок.Впрочем, эта привычка и в старой Колхиде живёт,Если только, как всё, там не вывелась мало-помалу….Перед властным визирем, участником шахских охот,Я стоял, почитая и славу его и опалу.«Ты меня не забудешь!» – внезапно вскричал, просветлев,А потом, сквозь меня в отдалённость грядущего глянув,Невзначай превратился в настенный седой барельефИ названием стал шелестящей аллеи платанов.
Перед поездкой
Приготовившись к объятьямИ целуясь на ходу,Улыбаясь всем, как братьям,Этим городом пройду.Но уже за мглой и дымомКаждый выступ и подъёмВ мире людно-нелюдимом,Отчуждённом и родном.Словно след незримой бури,Пролетевшей в пустоте,Лишь грузинский шрифт хуцуриОстаётся на плите.Вьётся, вьётся поминальныйИ наклонный, чуть косойПо доске мемориальнойВиноградною лозой.Так легка была услада,Но похмелье тяжелоГде, как сборщик винограда,Время бодрое прошло.
Из книги «За перевалом»
(2016)
Грузинские переводы
Когда не пьянят кахетинские винаИ снятся сугробы и мёрзлые брёвна,Война или каторга в этом повинна,Твоя темнота или ясность виновна.Обнимет тебя молодая актриса,И вихри промчатся в прохладе и в зное,Но теплится страх в суматохе Тифлиса,И душу колышет раздумье ночное.Узнаешь долины в их сладостной шири,Названья Арагвы, Малтаквы, Марабды,И скрежет шарманки, и рокот шаири,И шум славословий – и сколько в них правды.Цветущая Грузия пред глазами,А длительность пиршества кажется дыбой…Опомнись! Пришли рыбаки с Алазани,Столы осыпая серебряной рыбой!Рождаясь из рабства и тайной свободы,Грузинские эти встают переводыИ утлые судьбы несут в круговерти,И всё прибывают, как бурные воды,Как веянье жизни и знание смерти.
Александр Кочетков
С любимыми не расставайтесь…А.К.
Каким-то грезящимся звономГостиничный был полон кровВ том давнем городе бессонномНочных арестов и пиров.Безмерно пьяный и упорный,Ты телефонный диск вертелИ терпеливой коридорнойВ конце концов осточертел.А ты шумел всё бесшабашней,Ища связующую нить…Да только телефон тогдашнийНе мог с Москвой соединить.Но сердце резала разлука,И женским голосом взывалИ надрывался призрак звука,Одолевая перевал…Когда-то, вырвавшись из стужи,Войдя в преданья и пиры,Я шёл по городу тому жеСреди удушливой жары.Хотелось мне – в тот мир кровавый.В твой день, в твой безысходный сонГлоток твоей посмертной славыПослать из будущих времён.
«Как ждали все, что скажет Параджанов!..»
Как ждали все, что скажет Параджанов!А тот, на миг прислушавшись к стиху,Потом на всех по-режиссёрски глянув,Божественную сеял чепуху.Была мне роль назначена когда-то,Пора постичь, что я сыграл не то,И вот умчался в сторону закатаУчтивый вихрь клубящихся кинто.От Бесики к чинарам РуставелиЯ всё иду по этим склонам вниз,И листья шелестят, как шелестелиЕщё когда в Тбилиси был Тифлис.
Драматургия
Уже с привычкою к утратам,Виновен, оттого, что жив,Один в последнем акте, пятомИграю, жилы отворив.Всё на земле давно не ново,И нет их всех, и драмы нет,И лишь нечаянное словоСпособно жить так много лет.
Из книги «Переписчик»
(2018)
Грузинские переводы
Не повторенье звука – отзвук,И не горенье – только дым,И всё же – чужеземный воздух,Вдруг становившийся родным.Так пылко нас благодарили,Ведь пересказывали мыЕё извилистые были,Витиеватые холмы.Жизнь проведя сквозь этот эпос,Лишь собственный узнал язык,А эту осаждая крепость,Извёлся в муках и поник.Но, отказавшись от попыток,Уже в иссохшем горле всё жБлаженный ощутишь напитокИ горечь косточек сглотнёшь.
«Балагур, но себе на уме…»
Балагур, но себе на уме,Неприметный связной Коминтерна,Отдыхал он в бельгийской тюрьме,А на родине было прескверно.Привозить приходилось женуК обнаглевшему в креслах Лаврушке,Хоть того и клонило ко снуПосле пыточных дел и пирушки.Запирались в самом партбюро,А в приёмной лежали газеты.Можно было спросить «Фигаро»У насмешливой Елизаветы.Элисо…Ждать и ждать дотемна!Он глядел обреченно и хмуро…Наконец-то, от гнева красна,Выходила красавица Шура.
Дидубе
Одни вознесены на гору,Другим, не равным по судьбе,Лежать, доверившись надзору,В не столь почётном Дидубе.И там и тут найду знакомых,Конечно, больше их внизу.Над памятью, в её проломах,Пролью возможную слезу.Вглядевшись в кольца алфавита,Увижу молодость своюИ там, гдё всё плющом увито,Найду могилу на краю.В дыму неотданного долга,Оставив всех, пройду туда,Где скрылся – до меня задолго —Тот острослов и тамада.Всегда пустынно там и голо,Ещё темнее стал гранит,Лишь ветра взлёт, как тень Паоло,Над ним в листве прошелестит.Но как его тоскливый выстрелСтраны любимейшей распад,Её успение, убыстрил,Задев и тех, что рядом спят!И тишина обетованна,Где, опускаясь на плиту,С чуть слышным хрустом лист платанаПрочертит в воздухе черту.
Речь
Теперь, когда он в некоторой славе,Поклонникам поведать я могу,Как ездил к старой тётке он в Рустави,Возил ей пахлаву и курагу.Она давно когда-то передачиЕму носила в зону восемь лет.Старухин взгляд язвительно-горячийВстречал людей, которых нынче нет.В семнадцать лет статья «недонесенье»,Вот из чего там всё и проросло.И ранний сумрак, тускло и осеннеВливавшийся в домашнее тепло.Пустырь за домом в жёлтых пятнах дрокаИ тупика трамвайного петля,И лёгкий ветер, дуновеньем рокаВо двор входивший, ветви шевеля.