Привык я пить вино,Внимая их рассказам.От бывшего давноУм заходил за разум.Бурлили в той далиПиры всё изобильней,А судьбы протекли,Как виноград в давильне.За семинарский бредИ матери побоиИм всем держать ответПришлось перед тобою.И уточнялся счёт,Как схимника минея,А время всё течётИ всё поёт, пьянея.Всё заплатил сполнаТот город под горою,И полная лунаСтояла над Курою.
«Там были души женские поглубже…»
Там были души женские поглубже,Они гостей прочитывали тут жеИ знали, кто и для чего пришёл.Покуда муж звал за накрытый столИ в тостах изощрялся балагуря,Ломилась в дом невидимая буря.Глаза спешили (хоть чужому – пусть!)Свою тревогу высказать и грусть,Не выразив ни тени своеволья…И длился разговор среди застольяС хозяином – горячий и живой,И молчаливо-искренний – с женой.
Местный колорит
Цветы, верёвки бельевые,Детей крикливая играИ связки перца огневые,Всё это – в тесноте двора.Судьба, лишившая простора,В кругу соседского теплаЗавмага, опера и вора,И живописца собрала.Обед. Несут вино, закускуНа общий стол со всех сторон…А там девчонка гладит блузку,И солнцем высвечен балкон.И к ней-то, нежной и воздушной,Летит над смесью голосов,Над перебранкой добродушной,Влюблённого призывный зов.И вот сбегает по ступенямОна, желанна и легка,Овеянная нетерпеньемАвтомобильного гудка.
Звиад
И по лицу большие слёзыРазмазывавший кулаком,С экрана он, лишённый дозы,Вещал, что с истиной знаком.Вопил, что лучше этой властиНе будет в мире ничего,Был даже искренен отчасти,И время вынесло его.И на одном из первых сборищ,Суливших голод и отстрел,Шептался с дамою, злословящ,И зорко в сторону глядел.А мы в толпе стояли рядом,Он быстро головой повёл,Меня обдал скользящим взглядом,И этот помнится укол.
«Изнурённый ненужной интригой…»
Изнурённый ненужной интригойУходил я в иные круги,Где кричали попутчики: «Прыгай!»И велел провожатый: «Беги!»Я, изведав отвагу и негу,Над провалом бежал по бревну,И, скатившись по вечному снегу,Прожил жизнь за минуту одну.Пусть в долины пришлось возвратиться,Но уже до скончания днейЭтих горцев гранитные лицаНад дорогой склонились моей.И ничто эти страсти и страхиПеред ведьмой, во мраке ночномОсвещенной коптилкою пряхиИ с проклятием рвущейся в дом.
«Кузнечики во мраке стрекотали…»
Кузнечики во мраке стрекотали,Жемчужные мерцали светляки,И в темноту вошла богиня ДалиС победоносным рокотом реки.И то была Диана и Пленира,Белым-бела и вся обнажена,Одним рывком обнявшая полмира,Полнеба охватившая Луна.И ты испил неведомой отравы,И всё припоминаешь вдалеке,Что этой ночью нашептали травыНа сокровенном древнем языке.И, может быть, с крутого перекатаВ последнем сне, предсмертном, колдовскомЕще туда вернёшься, как когда-тоПо леднику скатившись кувырком.
Рукопись
А. Ц.
Он руку опустил в дуплоИ вынул рукопись оттуда.Её трухою занесло,Но буквы целы, это чудо!Счастливый случай. Но ведь нетСлучайного в чаду сансары.И повесть эта столько летЖдала, суля судьбы удары.И, может быть, к нему воззвав,Тысячелетья год от годаВ ней Варлааму ИосафТвердил о радости ухода.
Гомбори
По обе стороны хребтаЛесов осенних густота.О, как они гормя горят!А воздух напоён вином,В долинах давят виноград,И горы в мареве хмельном.О, как тогда бушует, пьян,Листвы багряный ураган!И по дороге мчится вслед,И нагоняет столько лет.
Верхняя Хевсуретия
Вернуться ль путем небывалымВ расселину между мирами,Туда, где прикованный к скаламСтрадал Прометей-Амирани?Цвели эдельвейсы на кручахИ ржавые цепи свисали.В разрывах туманов текучихВиднелись дороги спирали.Пролёг по высотам КавказаПуть демонов и скалолазов.Ночами текли многоглазоНад Грузией груды алмазов.Страна под громадной Селеной,Богиней охотников Дали,Казалась особой вселенной,Земных в ней властей не видали.
«В ущелье дарят бурку…»
В ущелье дарят буркуИ наливают эль,И девочку-хевсуркуКладут тебе в постель.Смеющиеся лицаБлагословляют дочь.Пытаясь отстраниться,Ты выбегаешь в ночь.И длится гул… О ком онГласит в годах былых?В нём горных духов гомонИ говор водяных.И входят в сон оттудаРазгневанная речь,Напиток Робин ГудаИ крестоносца меч.
«И Маяковский, бормотавший что-то…»
И Маяковский, бормотавший что-то,Когда его зарезав без ножа,В любви соединялись два сексотаИ хаяли, на привязи держа.Кляли его, и становился тише,Пока совсем в стенаниях ни стихТеперь пригодный только для афишиТонический имеретинский стих.Он жалок был, но в недрах сокровенныхЕго души, во мгле его тоскиВращались очертания вселенных,Пылающих миров материки.
Галактион Табидзе
Арест жены припоминая,Он, пьяный, шёл, куда вела,Петляя, бабочка ночная,Туда, где чуть светлела мгла.Вбегая в чью-нибудь квартиру,Кричал: «Пришел Галактион!»И горько жаловался миру…Несли вино со всех сторон.Порой, решив коллег обидеть,Льстецов презревши волчью сыть,Любил с расстрельщиком он выпитьИ с прокурором пошутить.