Медлительно-плавной, как местная речь,Дорожкою спустишься к скверу,Где сможешь на каждой скамейке прилечь,Уж если ты выпил не в меру.Но, если покуда стоишь на ногахИ в жилах звенит мукузани,Пройди к перекрёстку, где ветер и страхНа свет вызывают сказанье.Здесь юношей кровь пролилась, клокоча…Но прочь от давнишней печали!От дома, где память еще горяча,Как в пыточной ночью кричали.Вот в русле безводном лихой островок,Где пили князья и поэты,И столько нетленных проносится строк,Омытых стремлением Леты.Но – дальше над мутной рекой по мосту,Пустынному в позднюю пору!И скоро в живую нырнёшь темноту,Неспешно всходящую в гору.Ночных чаепитий мелькнёт череда,И отклик минувшего гулок.Давно уж всё стало чужим навсегда…Давай же, сверни в закоулок!К пекарне, где хлеб для тебя испекутМинуты за три, иль четыре,И вечного пламени алый лоскутЕщё шевелится в тандыре.
«Могла бы медведица, или река…»
Могла бы медведица, или рекаМеня унести, затянуть в облака.То ржавые щели, то зыбь озерца…Овчарки гремели и ружья жреца.Я был ненасытен и молод, и груб,А ты бы писал, отложив ледоруб,Что был благороден и так даровит.О, знать бы, что в жизни ещё предстоит!Что спутники сгинут, враги набегут…Сходящей лавины мне чудится гуд.Я вижу коротенький свой некролог.Но ты пособил и подняться помог.Я мог бы сорваться в туман под горой,Иль просто замёрзнуть в одежде сырой.Всё снова скитаюсь в хевсурских горах,И выхода нет в этот холод и прах.
Вино
Памяти Мориса и Розиты Поцхишвили
Часовой стоит у входа,Гроздья давят за стеной,Запах винного заводаПротекает в жгучий зной.В людный город по уклонамСквозь пьянящую волнуВдохновлённым и влюблённымОт вина идёшь к вину.Дань отдать сердечной буре,Прокатиться кувыркомПо густой литературеСочинённой под хмельком.Это юность в свежей славе,Нежность, дружба, теплота,Это горечь саперави,Что повсюду разлита.Грусть и яркость Пиросмани,Мукузани, хванчкара,Ахашени, телианиИ тбилисская жара.
Грузинки
Всё же отважные эти грузинкиБратьев умней и мужей.И при знакомстве в немом поединкеВзгляды острей и свежей.Глянуть в лицо из семейного плена,Тронуть пылающим льдомИ разгадать чужеземца мгновенно —Гостем вступившего в дом.Гостя в святое везти захолустье,Родиной милой гордясь.Дарит так много веселья и грустиИ бестелесная связь.Где не уступит мужчина мужчинеИ униженья не снесть,Там покориться Тамаре и Нине,Это и доблесть, и честь.– Вами, болельщицы и шахматистки,Я восхищаюсь и чтуЧуткость поклонницы, прелесть артисткиИ артистичность в быту.Вашу отзывчивость и бескорыстье,Смелость в любовных делах,Сладостных, как виноградные кисти…Лишь перед матерью – страх.Эта старуха суровая в черном,Зная все эти дела,Дочерью правит с упрямством бесспорным,Ибо такой же была.
Средь лиц, оттиснутых чеканно,Вслепую и навернякаБросались кости из стакана,Мелькало счастье игрока.Что деньги! Он, хлебнув чифиру,Здесь прожил жизнь и не одну,И проиграл уже квартиру,И чьи-то серьги, и жену.Но ведь и так бы с ней расстался,С безумной от его игры.Вот куш сорвал, но зря остался,Всё вновь вращаются миры.Отыгран браунинг, и хватит,О, этот друг не подведёт,И скоро все долги оплатитЧаеразвесочный завод.Теперь усушка и утрускаСполна ответят за базар,А если не удержишь спуска,То и в тюрьме пойдет зар-зар…И у меня игра такая,Держу лишь слово на кону,И звук взывает, завлекаяПод набежавшую волну.
10
Зар-зар – кавказское название игры в кости.
Из книги «Устье»
(2018)
Воспоминания о Вадиме
В.Л.
Сквозь жизнь пройдя почти что невредимо,Высвобождая пленную тоску,Всё вспоминаю циркача Вадима,В отеле он учил меня прыжку.Недавно прыгал он с фуникулёра,Лодыжку подвернул, и – хоть бы что!Вновь радостно лицо и ясновзоро,Овеянное вихрем в шапито.Всё это бред и дикая причуда.Открыв окно, в глубокий двор глядим.– Вон там упасть на дерево не худо,И – вниз по веткам! – говорит Вадим.Горячий день, грузинская столица,Ликующая зелень, синева…– И на ноги здесь важно опуститься,Тогда и уцелеет голова! —Так он вещал в тревожном исступленьеИ вспоминал прыжки минувших лет,Пластмассовые трогая колени,И трепетал над бездной, как поэт.
«Полудрёма сменит дрёму…»
Полудрёма сменит дрёму,И в обыденном бредуЯ по городу ночномуСнова мысленно пойду.Старый город – в тихой буреИ минувшим затемнён,И застыл в комендатуреКрик неведомых времён.Эти пиршества, арестыПонаслышке знаю я,Участь отнятой невесты,Старший друг, – печаль твоя.Нет тебя. Ушёл, ославлен.Мир становится пустей.Но в наследство мне оставленСгусток жизней и смертей.Память, ставшую судьбою,Принимаю, не кляня,И несу ещё с собоюТо, что было до меня.
Ната Вачнадзе
Чернота, окрыленная светом…А.Т.
В сизых сумерках Тифлиса,В зыби чёрного винаМне грузинская актрисаВсё мерещится одна.Я её не видел въявеИ влюблялся лишь в кино.Был я мал, она уж в славе,Это была так давно.Так вот в звуках мухамбази [11] ,Разрывающих сердца,Сохранялась на КавказеПрелесть древнего лица.Не такую ли к ТимуруВ паланкине привезли?Что там, прочь литературу,Не в такой уж ты дали!На тебя ещё Лаврентий,Щурясь, глянул, гамадрил.Рвался к блеску и легендеКто бы позже ни царил.На безногого поэта,На российского поэтаПала тень ресниц твоих…Что сказала власть на этоИ какой родился стих?Над земным его скитаньем,Расцветая, встала тыНевозможным сочетаньемКрасоты и доброты.Лёгкой девочкой подросткомВечно ты к нему летишьПо ступеням и подмосткамМимо взвихренных афиш.
11
Мухамбази – напевная твёрдая форма грузинского стихосложения.
Ладо
Был в плену. Мог бы сразу в загоне пропасть,Но в ревире, пройдя процедуры,Был зачислен в грузинскую бравую часть,Охранявшую комендатуры.Форму жгли, выдавали другую без слов,Принималась другая присяга.Всё же вряд ли кого-то он сталкивал в ров,Одинокий и тихий бродяга.А потом Колыма и дорога в Тайшет,И рутина тюрьмы и метели.Ну, а в оттепель, вспомнив, что был он поэт,Земляки, разыскав, отогрели.Я любил его. Столь с ним несхожий, привыкК этой грустной улыбке, к душевному складу.Жаль, он рано ушёл. Но на этот языкПеревёл «Илиаду».
Подруга
Звуки города, запахи югаИ похмелье гуляк, и молва…Тут жила в закоулке подруга,Но, должно быть, давно не жива.Вдруг почудятся в шрамах, в уколахЭти вены и, воздух дробя,Всплески рук обозначатся голых,Обвивавших, как змеи, тебя.Издалёка в минувшее глянув,Словно душу внезапно вдохнул,Слышишь вдумчивый шелест платановИ театра старинного гул.Раззолочены ложи богато,И такое мелькание лицВ зале, помнящем Хаджи-Мурата,Итальянских певцов и певиц!И в гримёрку прекрасной актрисыЗдесь с букетом, подобным венку,Важный Берия шёл за кулисы,Напевая, но весь начеку.Выплывают из медленной ЛетыИ, сменяясь, несутся, спеша,Выступленья вождей и балеты,Крики «браво» и вопли «ваша» [12] .В шкуре барсовой грезится витязь,Там грустивший во все времена,Где с единственным словом «Проснитесь!»Разбросала листовки она.
12
«Да здравствует!» (груз.)
Апокриф
Былой Тифлис, ночные перевозкиПродукции лихой цеховиков,А утром стук сапожника в киоске,И напоённый сторож бестолков.Уже друзья в проулке кличут ГогиИ белошвейки из окна глядят,Подводятся расчеты в синагоге,Где молятся и несколько солдат.И свежим хлебов веет из пекарниНа тесный мир беспутства и труда.Уже в зар-зар играют эти парни,Жизнь – на кону…Уж такова среда.Но в ней всегда юродивый найдется,И царствие туманное егоВ почёте у окрестного народцаИ не от мира в сущности сего.Вот в облаке своей священной дуриНочами он блуждает, сгорячаНа клочья жадно разрывая пури [13]И русский стих блаженно бормоча.