Чтение онлайн

Как мы видели, благодаря преобразованиям Иннокентия III с XIII в. крестовый поход постепенно утрачивает связь с паломнической традицией и превращается исключительно в священную войну. В связи с этим первоначальная цель крестоносцев — защита и обретение Гроба Господня — отодвигается на задний план и подменяется другими, более важными для папской курии. Большую роль в этом сыграла практика коммутации (замены) обета крестоносца, когда папы предлагали крестоносцам сражаться не в Святой Земле, как того требовали условия обета, а в других местах, и при этом соблазняли воинов все теми же духовными и светскими привилегиями. Подобная практика нередко вызывала протесты со стороны будущих участников крестового похода. Так, например, в 1238 г. известные крестоносцы — графы Бретани и Бар-ле-Дюка — отказались вместо крестового похода в Святую Землю принять по призыву папы Григория IX участие в войне против греков — врагов Латинской империи — и помогать императору Бодуэну II де Куртенэ. В следующем году барон Ричард Корнуоллский и другие английские крестоносцы приняли решение отправиться в Иерусалим и жестко и решительно отвергли всякие предложения папы коммутировать их обеты и направить их на борьбу с греками.

На самом деле, начиная с XIII в. благодаря «коммутации», изменению условий обета крестоносца, у Церкви появилась возможность организовать крестовый поход против еретиков, схизматиков, а также — политических противников папства. Святой Престол оправдывал эти экспедиции, ссылаясь, как мы помним, на то, что враги папства наносят материальный ущерб Церкви и мешают организации экспедиции в Святую Землю, нарушая мир в Европе. Но уже тогда очень многие выражали свое недовольство подменой такой высокой цели крестового похода, как защита и обретение Гроба Господня, другими, более важными для папской курии. Современники возмущались тем, что папы превратили поход в оружие для войны против своих врагов — например, Гогенштауфенов и их сторонников — гибеллинов, которые были такими же христианами, как они сами. Известный английский хронист XIII в. Мэтью Пэрис в своей хронике писал о том, что во время проповеди похода против сына Фридриха II Манфреда, когда за участие в этой экспедиции была обещана такая же индульгенция, как за участие в крестовом походе в Святую Землю, англичане «были удивлены тому, что им предлагали за пролитие крови христиан столько же благ, сколько и за убийство неверных». [80] Среди критиков папских войн были и французские легисты — Пьер Дюбуа и Гийом Ногаре, и средневековый схоласт Марсилий Падуанский, и даже великий Данте. Все они были склонны рассматривать крестовые походы против христианских правителей как злоупотребление «властью ключей» (potestas clavum). Средневековые миряне были также недовольны тем, что папы тратили на борьбу против своих политических противников огромные денежные средства, предназначенные на экспедиции в Палестину. Так было в XIII в. во время сицилийских войн против Гогенштауфенов, и то же самое повторилось в XIV в., когда авиньонские папы боролись против гибеллинов в северной и центральной Италии. Как мы видели, в это время папские крестовые походы критиковали как простые миряне, так и западные государи, желавшие отправиться в Святую Землю, и даже клир, на который ложилось непосильное бремя сбора денег на крестовый поход.

Войны против еретиков вызывали у мирян не менее резкое недовольство. С вероотступниками, которые рассматривались как внутренние — а значит, самые опасные враги христианства, понтифики расправлялись весьма жестко. Потому не удивительно, что, например, практика альбигойских крестовых походов в целом осуждалась обществом — это, в частности, отразилось в творчестве трубадуров, которые в своих сирвентах бичевали жестокость и бессмысленность папской экспедиции в Лангедок. Одним из таких трубадуров был Гийом Фигейра (ок. 1215–1240). Он стал свидетелем ужасов крестовых экспедиций против еретиков, присутствовал при осаде Тулузы Симоном IV де Монфором и, скрываясь от преследований, должен был бежать в Ломбардию, где нашел убежище у императора Фридриха II, сторонником которого он и стал. В сочиненных им стихах трубадур воспевал цветущий Лангедок, каким он был до крестового похода, и порицал моральные недостатки клириков и империалистские претензии пап. Главными мотивами военно-религиозных экспедиций против еретиков, по его мнению, были жадность и корыстолюбие римской Церкви и папства. Поэт также подверг суровой критике крестовые походы в Латинскую Романию и вообще возмущался тем, что многие военные экспедиции были направлены против греков — собратьев по вере. В позднее средневековье новые войны, которые римская Церковь в союзе с немецкими князьями развязала против гуситских «еретиков», осуждались средневековым обществом не менее сурово, особенно из-за той жестокости, которую власти, допускавшие массовое кровопролитие, проявляли в отношении своих жертв. То обстоятельство, что гуситские крестовые походы терпели одно поражение за другим, только усиливало их критику. Как и раньше это бывало в истории крестоносного движения, миряне обвиняли их зачинщиков еще более горячо, полагая, что Господь не одобрил это дело.

На христианском Западе было немало мирян и клириков, которые резко отзывались о папских военных экспедициях против своих врагов. Однако эта критика резко сужается, если мы будем иметь в виду, что в целом упреки современников в тот период касались лишь отдельных походов и связанной с ними порочной практики. Сам же институт крестового похода пока еще не подвергался осуждению. Даже известный английский богослов и религиозный реформатор Джон Виклиф, который резко осуждал экспедиции пап против светских государей — в их числе поход епископа Норвича Генриха Деспенсера, предпринятый в 1382–1383 гг. во Фландрию, — при этом отнюдь не выступал против других походов, например, тех, которые были направлены в Святую Землю.

Вообще, несмотря на острую критику, многие походы, в том числе против светских правителей и еретиков, были достаточно популярны и привлекали немало мирян, которые с искренним энтузиазмом участвовали в таких экспедициях и получали за это индульгенции и прочие привилегии. В XIII в. те, кто присоединился к направленному к Святой Земле крестовому походу Людовика Святого, могли с тем же воодушевлением сражаться позже на стороне его брата Карла Анжуйского в сицилийских войнах. Участники экспедиций против гибеллинов в XIV в. не считали их менее престижными, чем войны того же времени против турок или крестовые походы в Испанию. И даже те, кто вместе с Яном Гусом осуждал возглавляемый папой поход 1412 г. против Ладислава Неаполитанского, могли в то же время поддерживать войны против гуситов. Оценку средневековыми христианами «внутренних крестовых походов» трудно назвать однозначной. Было бы упрощением говорить о каком-то едином и цельном мнении о них западнохристианского мира.

Все же походы против еретиков и светских государей пап имели совсем иной, даже с канонической точки зрения, статус, чем, например, экспедиции в Палестину, которые воплощали изначальные религиозные идеалы, связанные с паломничеством. Такие походы считались более заслуженными, чем направленные против светских государей папские войны, которые порождали вечные споры. Вплоть до конца XV в. Святая Земля занимала важное место в воображении западных христиан. Даже когда все самые важные христианские реликвии оказались на Западе и в Европе возникли многочисленные местные центры паломничества, где средневековые миряне могли поклоняться новым святыням, образ Иерусалима не померк, как и не прекратились паломнические путешествия на Восток. Палестина по-прежнему рассматривалась как «наследственное владение» Христа, а задача отвоевания у мусульман Гроба Господня считалась главным долгом христианина. Этой цели, как считалось, были подчинены все другие крестовые походы, которые велись на юге и на севере Европы. Даже борьба христианской Европы против турок рассматривалась как этап на пути решения сверхзадачи — возвращение Иерусалима, захваченного мамлюками. Мечта об отвоевании священного города помогала сосредоточиться на спиритуальном, моральном и искупительном аспекте войны против неверных.

Тем не менее в глазах современников святое дело крестового похода часто портили папы, использующие священную войну как повод для сбора денег. Со временем не только денежные поборы, но и насилие, с которым неизбежно были связаны военные действия, становится объектом критики.

Священное насилие как таковое критиковали уже вальденсы, катары и другие еретики — инквизиторы не случайно интересовались их отношением к крестовому походу. Но осознание того, что применение насилия в военно-религиозных экспедициях принесло огромный вред христианской вере, постепенно происходит и в лоне самой ортодоксальной Церкви. Еще в середине XII в., в разгар Второго крестового похода, знаменитый клюнийский аббат Петр Достопочтенный в своем сочинении «Против секты сарацин» предлагал бороться против иноверцев «не оружием, но словом», побуждая их принять христианскую веру. Его призывы были услышаны много позже. В 1219 г., во время Пятого крестового похода, св. Франциск Ассизский, как мы помним, пожелал проповедовать Евангелие неверным и ради этого встречался с султаном Аль-Камилем, которого пытался склонить к христианству своими пламенными речами. С тех пор учение о мирном обращении иноверцев в христианство получает все большее признание, особенно во францисканской среде. В XIV в. известный средневековый ученый монах Рамон Льюль (ум. 1315) высказывал подобные идеи, в частности, в своем полемическом трактате «Книга о конце» (Liber de fine) и стремился воплотить их на практике. Идею миссии одобряли и доминиканские монахи — среди них были и испанский теолог и знаток церковного права Рамон Пеньяфорт (ум. 1275), пытавшийся убеждать мусульман и евреев в истинности христианства своими проповедями, и доминиканский монах Гийом Триполитанский, изучавший в своем трактате «О статусе сарацин» (De statu Sarracenorum) ритуалы и верования мусульман с целью склонить их к христианству. Невероятно, но планы миссионерской деятельности все же чаще всего сочетались с идеями крестового похода. Францисканец Рамон Льюль, писавший о необходимости миссии, является автором и вполне традиционного трактата «О возвращении Святой Земли», а Рамон Пеньяфорт, выступавший против насильственного обращения иноверцев, вместе с тем проповедовал крестовый поход в Испанию. Хотя миссионерские идеи все больше укоренялись в западнохристианском обществе, нельзя сказать, что их распространение привело к отказу от применения силы в отношении иноверцев. К началу XIV в. стало ясно, что миссия не удалась, а расширение знаний о мусульманском мире вряд ли сделало средневековое общество более толерантным. Именно тогда известный доминиканский монах, епископ Смирны Гийом Адам пишет свое сочинение «О способах искоренения сарацин» (De mode Sarracenis extirpandi), в котором обвиняет мусульман во всевозможных проступках — от коварства до «содомского греха», и, надо сказать, его негативные взгляды разделяют многие западные христиане. Все эти примеры убеждают нас в том, что идеи миссии сами по себе не могли вытеснить крестовый поход.

В начале XIV в. критике подвергается, как мы видели, не только идея священного насилия, но и идея руководства Церковью крестовыми походами. Эта критика идет, конечно, со стороны светской власти, и ее высказывают прежде всего идеологи светских государств. Стремясь умерить притязания папства на мирскую власть, представители средневековой политической мысли настаивают на создании новой «христианской республики» (res publica Christiana), в которой Церковь, объединив свои цели с государственными, предоставила бы государству, в частности, капетингской монархии, возглавить крестоносное движение — таково содержание политических проектов Пьера Дюбуа и Гильома Ногаре. Но чтобы светская власть, а не папа возглавила военно-религиозные экспедиции, нужны были радикальные изменения. Крестовый поход, как нам известно из предшествующего изложения, был инструментом папской власти и рассматривался как обязанность «викария Христа». Заместить папу как руководителя крестоносного движения означало бы изъять из сферы его власти финансовые институты крестового похода и тем самым подорвать его влияние. Именно это мы и наблюдаем в позднее Средневековье — деятельность по организации крестовых экспедиций действительно постепенно перемещается в светскую область. В это время происходит расширение власти династических государств, укрепляется их суверенитет и контроль над военной деятельностью государства, в том числе крестоносной. Рост могущества светских государств нередко препятствует организации крестовых походов. Так, монархи могли помешать продаже индульгенций или взиманию поборов на крестовый поход, могли не поддержать крестовую проповедь, как это сделал в 1345 г. занятый конфликтом с англичанами Филипп VI, или запретить использовать военные силы своих государств — так поступила Венеция в 1366 г., не разрешив Пьеру де Лузиньяну использовать ее флот. Укрепляя власть, светские правители стремятся прежде всего утвердить свои права облагать подданных налогами. Папству становится все труднее собирать «крестовые деньги» с государств, которые не вовлечены в крестовый поход, — те рассматривают это как посягательство на свою верховную власть и казну. Постоянные споры между папами и монархами о «крестовой десятине» приводят к тому, что право ее сбора со временем передается светской власти, и монархи черпают из этого источника не меньше, чем папы, хотя современники склонны обвинять в растратах именно Святой Престол.

Постепенно светские государи, используя церковные поборы, стремятся сами направлять борьбу против неверных. Это хорошо видно на примере Испании, где даже право собирать деньги на экспедицию, предоставляемое в соответствии с крестовой буллой (bula de la cruzada), со временем передается королям. Тем не менее крестовый поход остается ключевым атрибутом папской власти — в частности, средством противостояния возникшему после Великой схизмы соборному движению, которое ставило авторитет вселенских соборов выше папского. Критика светскими государями крестового похода касалась, как и в других случаях, не самого института, но преимущественно идеи руководства папой военно-религиозными экспедициями.

Несмотря на голоса критиков, в позднее Средневековье крестоносное движение по-прежнему успешно существует, и его все так же поддерживает рыцарство — более того, четырнадцатое столетие было «золотым веком» рыцарских крестовых походов. Именно тогда крестоносная деятельность оказывается очень тесно переплетенной с традициями рыцарской культуры. Та задача, которую ставило папство еще в начале движения, — создать, пусть весьма призрачное, — единство Церкви и рыцарства, как мы видели, осуществлялась по мере развития крестоносной эпопеи. Крестовый поход действительно стал местом встречи религии и класса воинов-феодалов — участие рыцаря в военно-религиозной экспедиции в средневековых текстах интерпретировалось в терминах феодального строя: Господь олицетворял для крестоносца идеального сюзерена, на службе у которого он обязан был всем пожертвовать и сражаться за его патримоний — Святую Землю, тем самым искупая свои грехи и обретая спасение души. Крестоносные идеи и представления постепенно становятся важным элементом системы ценностей западноевропейского рыцарства и аристократии, а исполнение обета крестоносца превращается в неотъемлемый атрибут поведения истинного рыцаря. Отныне крестовый поход неразрывно связан с рыцарской идеей, что и обеспечило в дальнейшем огромную жизнеспособность этого института.

О связи крестового похода с куртуазней в позднее Средневековье свидетельствуют многие факты. Так, военно-религиозные экспедиции, которые до начала XV в. происходили в Пруссии, где Тевтонский орден сражался против язычников — литовцев, — становились, как мы видели, поводом для проявления рыцарской доблести. Приезжавшие из самых разных уголков Европы аристократы получали индульгенции за помощь Тевтонскому ордену в военных походах и вели рыцарский образ жизни, участвуя в пирах, турнирах, охоте и прочих рыцарских забавах. Традиции крестоносного движения тщательно поддерживались в Бургундии, откуда был постоянный приток добровольцев на литовский театр военных действий. При бургундском дворе рыцарские праздники и обеты, связанные с крестовым походом, были частью повседневной жизни вплоть до середины XV в. Примером грандиозной игры в рыцарство стал состоявшийся в Лилле в феврале 1454 г. пышный «пир Фазана», задуманный в связи с планами Филиппа Доброго, герцога Бургундского, организовать крестовый поход с целью спасти Константинополь от турок. Как известно, на этом празднике, представлявшем собой череду театрализованных зрелищ, рыцарских поединков и пиршеств, герцог Бургундии произнес над птицей свой знаменитый обет — сразить «Великого турка» — султана Мехмеда II, завоевавшего Византию. Это пиршество было, конечно, рыцарской игрой, но примечательно, что многие из тех, кто присутствовал на «обете Фазана», позже воевали против турок и мавров.