Кровь фоморов
Шрифт:
***
Голый облезлый скелет Бельскернира равнодушно дырявил пустое небо. Нога соскользнула и с гадким хлюпаньем ушла в густую тягучую трясину гниющей плоти, точно ленивое чудовище причмокнуло, предвкушая лакомый кусочек. Черное живое облако шевелилось по обе руки, впереди и за спиной, куда только докинет глаз. Щедрый пир для мух и воронья. Обрамленная их траурным бархатом река тягуче накатывала свои желтые от гноя волны на костлявый берег и старательно оплетала его липким зловонным кружевом. Ядовитый чумной ветер сухо, отрывисто дышал в спину и слабым, больным шепотом слал проклятья последнему эльфийскому королю из рода Дэ Данаан. Заслуженные проклятья.
Киэнн стоял в сердце Великого Мора и лишь уродливый спазм последним преданным спутником услужливо душил ему горло. Глаза горели, точно их наполнили раскаленным свинцом. Хотя лучше бы так и было – ослепнуть и не видеть всего этого! хотя бы не видеть! Почему смерть пощадила его? Почему ему – палачу Маг Мэлла – суждено стать его последним плакальщиком, его черным вороном…
Мертвую тишину разрезало тонкое лезвие стона, и чья-то, беспомощно цепляющаяся за густой от смрада и разложения воздух, рука с торчащими из-под сползающей, как драный чулок, кожи суставами зыбким флюгером качнулась над черной пашней смерти. Киэнн упал на четвереньки, расплескивая брызнувшую в лицо кислотно пенящуюся слизь, и принялся спешно раздвигать груды опавшей листвы вперемежку с обломками костей и рыхлыми комками мяса. Лицо было знакомым, но узнавать не хотелось. Рваные дыры вместо щек, безобразно откушенный гнилыми зубами Мора нос и губы... Да когда же, наконец, эти проклятые глаза сгорят без остатка? Кто бы он ни был, он – уже не жилец. Белесая с зеленью прядь волос тяжело упала ему на ладонь вместе с обрывком кожи. Нёлди, сын Ла Роны. Прости, никс. Да омоют твою душу воды Аннвна! Несущие жизнь в царство мертвых, несущие смерть в царство живых…
По гнилой топи побережья смачно прочавкали широкие перепончатые копыта нукелави. Несуразно огромная, псевдо-человеческая голова, схожая с раздувшейся от сырости корягой, тяжело покачивалась, единственный кровавый глаз тускло тлел во лбу. Черные, словно нефтяные реки, бугристые вены пульсировали на лишенном кожного покрова лошадином теле, бледные мускулы недобро перекатывались. Еще один выживший. Тебе под стать. Тоже монстр. Дышит чумным поветрием, точно аромат прерий вдыхает. Потом еще долго будет носить его в груди, как змеиный яд…
Нукелави глухо лязгнул проржавелой железной челюстью и напряженно уставился на Киэнна, подрагивая сизым воспаленным веком:
– Финодери.
Тварь с отвращением покривилась. Только теперь Киэнн перевел взгляд на собственные руки: бурая всклоченная шерсть и смоляные крючья когтей. Даже нукелави ты гадок. Ну и поделом. Ты проиграл. Изначально сделал неверную ставку. Хотел сорвать банк, и вот теперь пришло время расчета.
– Пойдешь со мной, – прохрипел кошмарный кентавр, истерично вращая оком. – Пора заселять эту землю заново.
Хороши прародители! Аск и Эмбла20, мать твою! Впрочем, не все ли равно? Каждый получает тот мир, который заслужил. Киэнн покорно поднялся. Что бы ни сделали с ним теперь – это не будет слишком суровой карой. Все, что мог, он уже потерял.
***
Горячо… Темно, как в карцере. Кто-то тихо тоскливо постанывает из правого угла. Запах… Знакомый, ни на что другое не похожий запах. Запах страха. Чужого страха. Где я? Что со мной происходит?
Лампы с настырным гулом взрываются светом. Сотни длинных дневных ламп, колючих, как джедайские мечи. Пол, стены и потолок голого пространства залиты кровью. Там – фейерверк брызг, тут – клякса, размером в Северную Америку… Забившийся в угол незнакомый паренек лет восемнадцати, как статист в дешевом кино, пытается кричать. У него не выходит. Стриженные волосы на макушке стоят дыбом, глаза остекленело глядят в одну точку. Его живот распорот в нескольких местах, рука по локоть откушена. Киэнн чувствует привкус крови на языке. Он ничего не помнит. Или это и есть безумие? Пресловутое безумие зверя? Бешеной собаки…
Что-то мимо воли толкает его вперед, заставляет встать на все четыре конечности и ползти к этому беспомощно брыкающемуся ребенку. «Убей его! Перегрызи сухожилия! Сожри его заживо! Мне нужна его кровь, его страх, его боль, крепкий пряный настой его самых отчаянных кошмаров!..»
***
Полуночная метель кутала край вечноцветущего лета в слоистый белый саван. Голые плети черных ветвей хлестко взвивались на ветру. Сколько времени прошло с тех пор, как обглоданный остов Бельскернира стал приютом ему, его чудовищной супруге (или все же супругу?) и их бесчисленному помету? Одноногие, рукокрылые, безликие – они бесконечно пожирали друг друга в бессильной злобе, когда не могли расправиться с порождавшими их первомонстрами. Впрочем, не все были так уж неудачливы: они отгрызли ему обе ноги и содрали напрочь кожу. Однако милосердная смерть не приходила. Казалось, что она дала ему окончательную отставку и перестала отвечать на звонки. И только чудовищный обоеполый человеко-конь все продолжал терзать и насиловать руины его полуживого тела, не зная ни пощады, ни устали. Кажется, он начал забывать, кем он был и как звали его когда-то…
Эта ночь не была особенной. Одна из сотен тысяч монотонных ночей, медленно сливавшихся в сплошной надгробный монолит. Почему им двоим – ему и его вечному палачу, приставленному к нему адскому стражу – не оставить хладную могилу мира в покое? Просто оставить в покое те жалкие обрывки памяти и не марать их свои позором? – Память? А есть ли она у тебя, эта память? Что помнишь ты, безымянный, безликий, бездушный? Был ли у тебя другой мир и другой облик?
***
«Вап-вап-вап!» – воздух поет, как индейская флейта, черной простыней стелется под крылом. Растрепанные кисти фонарей бледной охрой марают мокрый асфальт. Пустынный переулок упирается в глухую бетонную стену с желтым квадратом и черным трелапым «вентилятором» на нем. Маленькая неуклюжая фигурка, глупо переваливаясь с ноги на ногу, словно раскормленная к Рождеству индюшка, бежит по разлинеенной белым пунктиром дороге. Он слышит, как она задыхается сквозь слезы, с трудом передвигая налитые свинцом ступни. Она еще не знает, что уже в капкане.
Упругий брезент кожистых перепонок спокойно и уверенно несет его на гребне потока. Один шумный взмах – и его серповидные когти ложатся на плечи наивной беглянке. Постой, моя сладкая! Куда тебе спешить? Нежный, сочный кусочек плоти! Не она, вовсе не она сама. – То, что она носит в себе.
Вопящая женщина смешно падает на спину, ядовитая слюна начинает стекать ей на лицо, клейкой смолой залепляя веки. Длинный шипастый хоботок насекомого раскручивает тугую спираль, мягко вонзаясь в раздувшийся огромный живот в районе пупка. Выпить, просто выпить, как кокосовый орех!..
Вспышка чего-то полузабытого в пьяном ослепленном сознании. Зачем я делаю это? Почему я это делаю?
***
И все-таки до чего хорошо снова чувствовать собственные конечности! При том все шесть. Он – четвероногий зверь, сильный и свободный, мчащийся навстречу блеклому пыланию заката. Серый трухлявый настил весело похрустывает под копытами, словно костер, грызущий сухие ветви хвороста своими ржаво-алыми зубами. Сухое русло реки, стыдливо закрывшись рукавом, тихо всхлипывает – скудные, скупые слезы. Густые поросли терновника хищно скалятся – там, впереди. Мощный толчок сильными задними ногами – и его лошадиный корпус перелетает через неожиданную преграду, оставив в дураках гравитацию. Полет длится мгновение… другое… третье… Ноги тщетно ищут опору… Воздух тысячей копий бьет в разорванные болью легкие. Затем жгучая петля аркана, гибкой протянутой рукой, сдавливает горло. Дьявольская карусель размазанных образов какое-то время плывет перед глазами. Кто-то ослепительно яркий, точно наконец пробившееся сквозь бетонный заслон туч солнце, склоняет над ним голову и презрительно сплевывает:
– Нукелави!
Это он о нем?
Трое услужливых воргов-телохранителей быстро и старательно перерезают ему связки, вынуждая пасть на колени перед неведомым владыкой. Когда новый приступ тошноты и головокружения отпускает, расплывчатые черты собеседника начинают собираться в устойчивый облик. Ллевелис! Король Ллевелис! – Он знал его когда-то. Вот только не помнит откуда… Солнцеликое божество бьет его ногой в пах и недобро оскаливается:
– Ты изнасиловал и убил мою мать, нукелави.
Фотографический слайд разорванного пополам тела фоморки сам собой навязчиво встает перед глазами. Юный король кивком подает знак своим приспешникам:
– Четвертовать чудовище!
Пикирующей птицей свистит тяжелое лезвие и залитые кровью глаза Киэнна наблюдают, как изуродованные обрубки голого тела лошади, один за другим, сбрасывают в наполненную смрадом и такими же, многократно рассеченными, телами могилу. Что же ты творишь, Ллеу, плоть от плоти моей? Вот таким будет твое царствие?