Чтение онлайн

Краб замирает.

Осторожно — очень осторожно — выползает из расщелины. Смотрит.

И видит: огромная туша — падает. Медленно, тяжело, величественно. Щупальца — безвольные, мёртвые. Глаза — погасшие, пустые.

Хозяин… мёртв?

Краб ждёт. Секунду. Две. Десять. Минуту.

Гул не возвращается.

Приказов нет.

Боли нет.

Свобода?

Все — на пределе сил. Валятся с ног от усталости, но лица — счастливые. Восторг, радость, облегчение смешиваются в одну эмоцию, которой нет названия.

Котов хромает — щупальце задело его по ноге, синяк будет знатный — но хлопает меня по плечу так, что я едва не падаю.

— Знатно повеселились, — говорит он, и в его голосе слышится смех.

Показываю ему три макра. Они всё ещё светятся — слабо, но заметно.

— Что будешь с ними делать?

— Изучать. У меня есть люди для этого.

Котов кивает.

— если что обращайся, помогу.

Глинин подходит. Его лицо — серое от усталости, под глазами — тёмные круги. Магия земли такого масштаба забрала у него много сил. Но он доволен — я вижу это по глазам.

— Моя работа здесь закончена, — говорит он сухо, по-деловому. — Доложу Императору о результатах.

— Благодарю за помощь, — говорю я искренне. — Без вашего взрыва мы бы не выманили тварь.

Он кивает. Коротко, скупо.

— Останетесь? — спрашиваю. — Отметить победу?

— Нет. Дела в столице, — он разворачивается, идёт к своей машине, которая ждёт на берегу. — Удачи, граф Скорпионов. Вы… впечатлили меня.

От него — это почти комплимент.

Котов смотрит ему вслед.

— Странный человек.

— Главное, эффективный.

— Это да, — он ухмыляется широко. — А я, в отличие от нашего каменного друга, с удовольствием выпью за победу! Поехали к тебе? Надеюсь, погреб не пострадал от всех твоих приключений?

— Погреб в порядке. Поехали.

Садимся в машины, едем к поместью. По дороге — молчу. Смотрю в окно на мелькающие кипарисы.

Победа. Монстр мёртв. Море — безопасно. Иришка за пару поездок закроет этот разлом. А рыбаки смогут выходить на промысел без страха.

Но впереди — ещё много всего. Муравьи. Сипин с его московскими хозяевами. Султан, который плетёт интриги из тени.

И… Оля.

Мысль возвращается снова и снова, как заноза под ногтем.

Что-то было не так, когда я уезжал. Её глаза — красные от слёз. Её голос — слабый. Это не болезнь. Я знаю, как выглядят больные люди. Это что-то другое.

Нужно поговорить. Сегодня. Сейчас. Праздник подождёт.

Поместье встречает нас огнями и криками радости.

Кто-то доехал первым — сообщил о победе. Слуги выбегают навстречу, помогают раненым. Кто-то несёт воду, кто-то — полотенца. Евграфыч командует, распределяет, организует.

Алиса стоит на крыльце — лицо светится гордостью.

— Я знала, — говорит она, когда я прохожу мимо. — Знала, что справишься.

— Спасибо.

Хочу подняться к Оле, но Котов хватает меня за рукав.

— Эй, куда? Праздновать будем!

— Позже. Мне нужно…

— Что может быть важнее победы?!

Смотрю ему в глаза.

— Женщина, которую я люблю.

Он замолкает. Потом — усмехается понимающе.

— Иди. Но потом — вниз. Мы тебя ждём.

Киваю. Поднимаюсь по лестнице.

Стучу в дверь Олиной комнаты.

— Оля?

Тишина. Потом — тихое:

— Входи…

Открываю дверь.

Она сидит на кровати, обхватив колени руками. Лицо — в слезах. Глаза — красные, опухшие от рыданий. На коленях — мятая бумага.

— Что случилось? — подхожу быстро, сажусь рядом. — Ты плакала. И не ври мне.

Она поднимает глаза. Смотрит на меня — и я вижу: что-то сломалось. Что-то внутри неё, что-то важное.

— Сева… — голос дрожит. — Ты живой…

— Живой. Целый. Победил. Но это сейчас неважно. Что случилось?

Она протягивает бумагу. Руки трясутся.

Беру. Разворачиваю. Читаю.

«Уведомление об отчислении… нарушение устава университета… неподобающее поведение… по решению попечительского совета…»

Что?!

— Какого хрена?! — я вскакиваю, едва не опрокидывая ночной столик. — Какое нарушение?! Какое неподобающее поведение?!

— Не знаю… — она всхлипывает. — Там написано… но я ничего не делала! Клянусь всеми богами, Сева, я ничего не делала!

Читаю дальше. Формулировки — размытые, общие, ничего не значащие. «Неподобающее поведение». «Нарушение этических норм». «По решению попечительского совета».

Бред. Полный бред.

Такие формулировки используют, когда хотят выгнать человека, но не могут найти настоящий повод.

И тут я понимаю.

Губернатор.

Сжимаю бумагу так, что она мнётся в кулаке. Пальцы белеют от напряжения.

— Оля, — говорю я тихо, очень тихо. — Что случилось вчера на стажировке?

Она замирает. Бледнеет ещё сильнее.

— Сева, я…

— Говори.

Голос — жёсткий. Я не хочу давить на неё, но должен знать. Должен понять, с чем имею дело.

Она молчит. Смотрит в пол. Плечи дрожат.

— Оля.

И она рассказывает.

Сначала — сбивчиво, путаясь в словах. Про кабинет губернатора. Про запертую дверь. Про его руки. Про губы, которые пытались коснуться её лица. Про то, как она вырвалась, оттолкнула, убежала.

С каждым её словом ярость внутри меня растёт. Холодная, страшная. Та самая ярость, которая когда-то, в прошлой жизни, толкала на ужасные поступки.

Губернатор. Павел Андреевич Щеглов. Уважаемый человек. Столп общества.

Тварь в человеческом обличье.

— Почему не сказала сразу?! — вырывается у меня.

— Боялась… — она плачет, слёзы текут по щекам. — Боялась, что ты его убьёшь… и тогда тюрьма, позор, конец всему…

Она права. Я бы убил. Прямо там, в его кабинете. Голыми руками. И не пожалел бы.

Но она боялась за меня. Не за себя — за меня.

Сажусь рядом. Обнимаю её — осторожно, нежно. Она прижимается ко мне, дрожит всем телом.

— Он угрожал, — шепчет она. — Сказал, что моя карьера и твоё положение в его руках…