Чтение онлайн

Однажды он позвонил Энди:

— Ты действительно сможешь продать неопубликованные рукописи Ротстайна?

— Безусловно, — ответил Энди. — Не сразу, как я и говорил, но что с того? Мы молоды. Он — нет. Время поработает на нас.

Да, а главное, за это время он, Моррис, смог бы прочитать все написанное Ротстайном после «Идеального бананового пирога». Прибыль — даже полмиллиона, которые посулил ему Энди, — значения не имела. «Я не наемник, — говорил себе Моррис. — Не гонюсь за Золотым баксом. Это дерьмо ни хрена не значит. Дайте мне денег на жизнь — что-то вроде пособия, — и я буду счастлив. Я — исследователь».

По выходным он начал ездить в Толбот-Корнерс, штат Нью-Хэмпшир. В 1977 году уже брал с собой Кертиса и Фредди. Постепенно нарисовался план. Простой, а значит, наилучший. Разбойное нападение.

Философы многие столетия обсуждали, что есть жизнь, но редко приходили к одинаковым выводам. Попав за решетку, Моррис тоже занялся изучением этого вопроса. Только его исследования носили сугубо прикладной характер и не претендовали на вселенский масштаб. Он хотел знать, что подразумевается под жизнью в юридическом аспекте. Картина получилась пестрой. В некоторых штатах жизнь означала именно жизнь. Ты оставался в тюрьме до самой смерти без надежды на досрочное освобождение. В некоторых первое заявление об условно-досрочном освобождении принимали через два года. В других — через пять, семь, десять или даже пятнадцать лет. В Неваде положительное (или отрицательное) решение о досрочном освобождении принималось на основе сложной системы баллов.

К 2001 году человек, осужденный на пожизненное заключение на территории Соединенных Штатов Америки, в среднем проводил в тюрьме тридцать лет и четыре месяца.

В штате, где отбывал срок Моррис, законодатели создали свое оригинальное определение жизни, основанное на демографии. В 1979-м, когда Моррису вынесли приговор, среднестатистический американский мужчина жил семьдесят лет. Моррису в тот год исполнилось двадцать пять, то есть свой долг перед обществом ему предстояло выплачивать сорок пять лет.

Если, конечно, его не освободят досрочно.

Первый раз такая возможность представилась в девяностом году. Кора Энн Хупер пришла на слушания. В аккуратном синем брючном костюме, с собранными в пучок седеющими волосами, стянутыми так сильно, что они буквально звенели. На коленях у нее лежала большая черная сумка. Она в подробностях описала, как Моррис Беллами схватил ее и утащил в проулок рядом с таверной «Стрелок» с явным намерением «снасильничать». Она поведала пяти членам комиссии по условно-досрочному освобождению, как он ударил ее и сломал нос, как ей удалось активировать «тревожную кнопку», которую она носила в сумке. Она помнила, что от него пахло спиртным, что он ногтями поцарапал ей живот, срывая белье. Она отметила, что «Моррис душил меня и причинял мне боль своим органом», когда прибыл патрульный Эллентон и сдернул с нее Морриса. Она рассказала комиссии, что в 1980-м пыталась покончить с собой и до сих пор состоит на учете у психиатра. Что ей стало лучше после того, как она обратилась к церкви и приняла Иисуса Христа как своего личного Спасителя, но ей по-прежнему снятся кошмары. На вопрос комиссии она ответила, что так и не вышла замуж, поскольку даже мысль о сексе вызывала у нее паническую атаку.

В условно-досрочном освобождении Моррису отказали. На зеленом листе, который ему передали вечером через прутья решетки, указывалось несколько причин отказа, но первая в списке явно сыграла для комиссии решающую роль: Жертва заявляет, что продолжает страдать.

Сука.

Хупер появилась и в девяносто пятом году, и в двухтысячном. В девяносто пятом пришла в том же синем брючном костюме. В двухтысячном — она набрала добрых сорок фунтов — в коричневом. В две тысячи пятом — в сером, и большой белый крест покоился на ее полной груди. Всякий раз у нее на коленях лежала черная сумка, возможно, одна и та же. Вероятно, с «тревожной кнопкой» внутри. Заодно с баллончиком «Мейса». Ее на эти слушания не вызывали: она приходила добровольно.

И рассказывала свою историю.

В условно-досрочном освобождении Моррису отказывали. Главная причина на зеленом бланке оставалась прежней: Жертва заявляет, что продолжает страдать.

Дерьмо ни хрена не значит, говорил себе Моррис. Дерьмо ни хрена не значит.

Может, и так, но, Бог свидетель, он жалел, что не убил ее.

Ко времени третьего отказа писательские способности Морриса пользовались спросом: в маленьком мире Уэйнес-вилла все знали, что из-под его пера выходят только бестселлеры. Он писал любовные письма женам и подругам. Он писал письма детям заключенных и в некоторых трогательными фразами подтверждал существование Санта-Клауса. Он писал заявления на работу для тех, у кого срок подходил к концу. Он писал сочинения заключенным, которые пользовались онлайн-курсами для получения свидетельства об общем образовании. Он не был тюремным адвокатом, но время от времени по просьбе заключенных писал письма настоящим адвокатам, убедительно объясняя каждый конкретный случай и излагая основания для апелляции. Иногда эти письма производили на адвокатов впечатление — учитывая, что иски, по которым назначенный тюремный срок признавался неправомерным, приносили хорошие деньги, — и они брались за дело. Поскольку ДНК все чаще становилась решающим фактором для исхода апелляционного судебного процесса, многие письма он направлял Барри Шеку и Питеру Нойфел-ду, основателям проекта «Невиновность». Одно из таких писем привело к освобождению Чарльза Роберсона, автомеханика и по совместительству вора, отсидевшего в Уэйнесвилле двадцать семь лет. Моррис получил вечную благодарность Роберсона и ничего больше… если не считать растущую репутацию, а репутация значила куда больше, чем ничего. Он уже и не помнил, когда его в последний раз насиловали.

В 2004 году Моррис написал свое лучшее письмо. Он переписывал его четыре раза и удовлетворился только пятым вариантом. Адресовалось письмо Коре Энн Хупер. В нем говорилось, что угрызения совести мучают его постоянно, и он обещает в случае условно-досрочного освобождения провести остаток дней, искупая единственное свое насильственное деяние, которое совершил в период полного отключения сознания, вызванного алкоголем.

«Четыре раза в неделю я хожу на собрания Анонимных алкоголиков, — писал Моррис, — и теперь являюсь наставником пятерых отказавшихся от вредной привычки алкоголиков и наркоманов. Я продолжу эту деятельность и вне тюрьмы, в реабилитационном центре Святого Патрика. Моя душа проснулась, мисс Хупер, и я принял Иисуса в свою жизнь. Вы поймете, как это важно, потому что — и я это знаю — считаете Иисуса своим личным Спасителем. «Прости нам грехи наши, — говорил Он, — ибо и мы прощаем всякому должнику нашему». Не соблаговолите ли Вы простить мне мои грехи? Я уже не тот человек, который причинил Вам столько боли при нашей первой встрече. Моя душа переродилась. Я молюсь, чтобы мое письмо не оставило Вас равнодушной».

Десять дней спустя он получил отклик на свою молитву. Обратный адрес отсутствовал, но на клапане конверта были аккуратные инициалы и фамилия: «К. Э. Хупер». Ему даже не пришлось вскрывать конверт: об этом позаботился какой-то вертухай в канцелярии, которому велели проверять почту заключенных. В конверте лежал листок почтовой бумаги. В правом верхнем углу и левом нижнем пушистые котята играли с серыми мотками ниток. Ответ состоял из одной фразы по центру листка: «Надеюсь, ты там и сдохнешь».

Сука появилась на заседании комиссии на следующий год, теперь уже в компрессионных колготках, с лодыжками, нависающими над туфлями на низком каблуке. Она напоминала ожиревшую мстительную ласточку, вернувшуюся в тюремный аналог Капистрано [11] . Вновь рассказала свою историю, и Моррису в очередной раз отказали в условно-досрочном освобождении. Теперь он являл собой идеального заключенного, поэтому на зеленом листе осталась только одна причина: Жертва заявляет, что продолжает страдать.

Моррис заверил себя, что дерьмо ни хрена не значит, и вернулся в камеру. Не совсем апартаменты пентхауса, всего лишь клетушка шесть на восемь футов, но с книгами. Книги позволяли сбегать из тюрьмы. Книги означали свободу. Он лежал на койке, представляя себе, какими приятными будут пятнадцать минут наедине с Корой Энн Хупер и электромолотком.

Моррис теперь работал в библиотеке, и жизнь его разительно изменилась к лучшему. Администрацию не слишком волновало, как он тратит свой жалкий бюджет, и Моррис без проблем подписался на информационный бюллетень «Американский библиограф». Он также получал каталоги магазинов редких изданий, которые рассылались бесплатно. Книги Джона Ротстайна часто выставлялись на продажу, причем цены постоянно росли. Моррис обнаружил, что следит за ценами с таким же интересом, с каким другие заключенные следили за успехами любимых спортивных команд. Стоимость книг большинства писателей падала после их смерти, но у некоторых счастливчиков шла вверх. Ротстайн входил в их число. Время от времени книги с его автографом мелькали в каталогах. В «Рождественском каталоге Баумана» экземпляр «Бегуна» с дарственной надписью Харпер Ли предлагался за семнадцать тысяч долларов.

Сидя в тюрьме, Моррис регулярно просматривал городские газеты, а позже, следуя достижениям технического прогресса, привнесенным двадцать первым столетием, — различные городские сайты. Участок земли между Сикомор- и Берч-стрит так и остался неосвоенным, спасибо бесконечной судебной тяжбе, и Моррису это очень нравилось. Рано или поздно он выйдет из тюрьмы, и сундук будет ждать его на прежнем месте, плотно оплетенный корнями растущего над откосом дерева. Астрономическая цена записных книжек значила для него все меньше и меньше.