Чтение онлайн

Супруга Харитона с детьми ушла далеко вперед, и мы потопали догонять их. Пропаганда действительно так глубоко вросла в общественный быт, что я бы не рискнул отделять котлеты от мух. Темные века реально присутствовали в истории. Об этом свидетельствовали остатки каменной кладки, часто встречающиеся на территории. Циклопические сооружения, наводившие в тоталитарные времена ужас на население, были разрушены сравнительно недавно. Их завалили культурным слоем, но куски стен все равно кое-где торчат, как пеньки сгнивших зубов. То и дело на них натыкаешься. Эти каменные реликты и Крепость – явления одного порядка, хотя, вероятно, не вполне одно и то же. Темные века пришли в ареал пару десятков столетий назад и воцарились надолго. Это было время религиозного фанатизма и круглого невежества, когда начали уничтожать культурный слой. Почти полностью уничтожили, пока умные люди не сообразили, что происходит что-то совсем не то, из ряда вон. Тогда началось Возрождение. Сперва на Западе, потом потихоньку, с большим опозданием и к нам новые веяния добрались. Только Крепость на самом отшибе осталась. Здесь ведь проходит граница ареала, дальше на север ничего нет. А может быть, она уцелела как раз потому, что батюшки – это другая форма разума, совсем другой культурный ареал, и для нас они – чужие… Не знаю, вопрос это или утверждение. Но если Харитон думает так же, а кроме нас с ним найдется наверняка еще пара десятков таких же, то это кое о чем говорит.

Вот и флормазоны о то же самое зубы точат. В книжке про них это описано так, если мне память не отшибло: «Они ведут борьбу с мистическим врагом, скрытым за высокими толстыми стенами, присутствие которого в мире не дает расцвести «розе мира», великой святыне, скрытой в толще культурного слоя, утраченной, но не навсегда – она вновь будет обретена, когда придет расцвет…» Все-то у них скрытое. Но если убрать туманные метафоры, в остатке будет одно – высокие, толстые стены. И эти стены чему-то там в мире мешают. Ничего себе фигня, а?

Знать бы, что такое эти батюшки с моей Маркой сотворили, изверги. Я ведь тоскую по ней. Вспоминаю ее одуряюще прекрасное тело. Ни одна другая в голову нейдет.

***

Это воскресенье, как я потом понял, было последним днем моей независимой, полной волнующих альтернатив жизни. А пикник на природе – ее поминками. Дальнейшее посыпалось со злостной предсказуемостью, по закономерной программе ошибочного выбора. Что называется, от сумы до тюрьмы. Меня заставили совершить то, чего я успешно избегал всю жизнь, – сделать этот чертов выбор. С самого начала я знал, что он будет ошибочен.

Жабродышащее мурло явилось, как обещало, в понедельник. Мы обменялись парой вежливых реплик. «Значит, нет?» – «Значит, нет». – «Очень хорошо».

Что конкретно хорошего в моем отказе продаваться чужому дяде, я догадался минут пятнадцать спустя. Юрпредставитель «Авалона» приволок с собой целую компанию и в нужный момент материализовал ее в моей лавке. Правда, все не влезли и несколько голов торчали в окнах. В этой шайке имелась пара молодых, зубастых ментов с дубинками, два судебных пристава со своими шустрящими приставками и один судья с одышкой и папкой в потной подмышке. Судилище было скорым и неправым. Мой отказ, как следовало думать, позволял «Авалону» не тратиться на приобретение «торговой точки», а на вполне законных основаниях пограбить меня. Молодые зубастые не спускали с меня глаз, боялись пропустить момент для пресечения неуважительного отношения к закону. Приставы, ссылаясь на присутствующего представителя пострадавшей стороны (я не сразу сообразил, что пострадавший – это холеное мурло), разъяснили мне мою вину. Я похищал чужое имущество. Очень удивившись, я попросил адвоката. Одна из приставок с теплотой в голосе объявила, что бесплатный адвокат в гражданских тяжбах не положен. А наемного у меня не было. Далее я узнал о том, как незаконно присваивал книжную продукцию с добывающих зон, на которых право добычи оной продукции полностью принадлежит «Авалону». В доказательство у меня перед носом потрясли листками бумаги. Копии договоров «Авалона» с зонами добычи. Числа на всех стояли давнишние, но печати, кажется, еще просохнуть не успели. Жабродышащее смотрело на меня честными глазами, преисполненное торжества свободной конкуренции и гордости за свою работу. Приставы сделали единственно возможный вывод, присовокупив его к обвинению: я подкупал охрану добывающих зон, чтобы незаконно промышлять там. И выжидательно повернулись к судье. Потеющий судья буркнул, что ему все ясно, сел за прилавок, раскрыл свою папку и извлек бумагу. Что-то накарябал на ней и зачел судебное решение. Конфискация контрафактной продукции, лишение лицензии на книготорговую деятельность, выплата компенсации пострадавшей стороне, шесть месяцев исправительно-трудовых работ либо штраф в размере моего полугодового дохода, оплата судебных издержек.

Более бездарного способа стать нищим я не знаю. Лучше бы я в казино продулся в пух, была у меня такая возможность однажды. По крайне мере, вышло бы красиво.

После всех выплат мой счет в банке обнулился и наличные капиталы вошли в минус. То есть пришлось еще, чтобы не сесть в тюрьму, разобрать осиротевшую лавку на стройматериалы и загнать не торгуясь. Отдав последнюю крышку, я пошел к Харитону и напился с ним его самогоном до зеленых тараканов. А на столе у нас, помню, между хлебных корок плясали крысы-акселератки.

III.

Из большого осколка зеркала на меня смотрел очень несчастный глаз, страдающий под фиолетовыми наплывами сверху и снизу. Другого глаза на поверхности лица вообще не было. Губы, кажется, тоже пропали. Во всяком случае, трудно было что-то разобрать в этом смятом куске темно-красного пластилина, который всего полдня назад был моей личностью. Ребра я уже ощупал, вроде бы целы. Но поясницу ломит, как у хронического нефрозника. Били, уроды, профессионально, по почкам. Вот тебе, бабушка, и символ мира. Ароматическое, блин, так его, топливо. Сходил, полюбовался на плантацию моховой плесени в утренней зорьке. Харитон, мерзавец, идею подкинул. На духу самогонном…

В наше время умереть с голоду – это надо очень постараться. Выработка культурного слоя сейчас происходит быстро, если не сказать торопливо – общество потребления требует своего. Свежая культуромасса буквально в несколько дней переходит в категорию отработанной. Охрана снимает оцепление, участок получает статус социального. То есть на нем совершенно свободно могут пастись инвалиды, пенсионеры и другие нищие. Соцобеспечение давало им право не платить за найденный товар, если они желали взять его себе, а не пускать в коммерческий оборот.

Раньше найти на отработках можно было немного – тухлые фрукты-овощи, закаменевший хлеб в зеленой упаковке плесени, вздувшиеся консервы, гнилое тряпье и дырявые валенки. Короче, то, что совсем не годилось в оборот. Сейчас времена иные. Из-за все той же спешности выработки слоя многое остается незамеченным. Особенно если рабочие – ленивые халтурщики. Родителям моим, например, давно пенсионерам, часто попадались шоколадные батончики, упаковки арахиса, йогурт, плавленные сырки, консервы с кошачьим и собачьим кормом. Не говоря уже о разнообразных непродуктовых мелочах, вроде почти целых тапочек, носков и разной бижутерии. На иных таких участках можно было за день «намыть» окурков на целую пачку и продать за хорошие деньги. Кстати, деньги, вернее болванки, бутылочные крышки, тоже находились, правда, в меньшем количестве. Все-таки за них платили больше, и коробейники вострили на крышки глаз.

На мое рыло соцпособие, естественно, не полагалось. Неделю или две я мучился соблазном счесть себя жертвой казенного произвола и без зазрения совести перейти на подножный корм. В смысле втихаря причислить себя к социальщикам и не платить больше ни за что. Поскольку денег все равно не было, а кушать хочется с каждым днем сильнее.

Но, во-первых, за это могли и посадить. Статья УК: присвоение казенного имущества. Плюс негласно, но куда более серьезно – экономическое преступление базисного характера. А именно злостное самоустранение из процесса рыночных отношений, покушение на демократические принципы и основы либеральной экономики. Короче, тоталитарно ориентированное диссидентство. Так что срок впаяли бы перспективный. «Отбросов», в смысле нерентабельных индивидов, у нас не любят. Они нам всю картину экономической успеваемости на мировом рынке портят. К Цивилизации мешают приближаться. Своим отсталым нелиберальным сознанием они только культурный слой уменьшают, сидя на шее у общества.

А во-вторых, во мне наконец заговорил голос не мальчика, но мужа, и «отбросом» я стать побрезговал. Я и сам их не люблю. Эти опустившиеся личности, которые ночуют в мусорных баках, а в холода жгут дерьмо без всяких ароматических добавок и разносят потом дикую вонь по округе, не способны даже жалость вызвать. Они обитают где-то далеко за чертой предельно допустимой концентрации мерзости, грязи и тоски, там, где отказывают уже обычные человеческие чувства.

Вняв голосу мужа, я решил начать табачный бизнес. Но дело у меня не пошло. Конкуренция просто первобытная. К тому же я сам не курю, в сортах не разбираюсь. Выковыривать из слоя размокшие от дождя окурки желание пропало на второй день. Я опять пошел к Харитону, и мы надрались до розовых мышей. И опять нам с огоньком плясали эти… о которых не принято в культурном обществе говорить.

Вот тогда он мне и подбросил эту суицидную идею. Но это я уже потом понял, какая она. А в тот момент она показалась мне гениальной, как все простое. Даже проснувшись на следующее утро и сбыв страшное похмелье, я все равно отнесся к ней некритично. Концепция была такая: моховая плесень, она же моховидка, – запредельно дорогое топливное и ароматическое сырье. В цельном сушеном виде она идет на обогрев, в сушеном растертом до состояния порошка – как сильный ароматизатор. Одного грамма, положенного на горячие угли хватит, чтобы средних размеров дом благоухал целый день. Некоторые продвинутые люди выше среднего достатка (но не настолько выше, чтобы позволить себе обогреваться моховидкой) бросают пахучий порошок в горящее гуано и предаются приятным иллюзиям насчет собственного благосостояния. Понятное дело, когда порошок выгорает, топливо являет свою истинную плебейскую сущность. Тогда этим несчастным людям приходится жестоко разочаровываться. Жуткая психологическая травма на самом деле.