Чтение онлайн

Вдобавок моховидка – это наше стратегическое все. Она растет только на нашей территории. Ни в Треугольнике, ни у «бородатых», ни у всех остальных эта плесень произрастать не желает ни в какую. Научная загадка. Лет через двести ее, может, разгадают, а сейчас мы с этой загадки стрижем солидные купоны. Юшники (заванивающие, по выражению Харитона) с ума сходят на своих биржевых торгах, соревнуются в установлении рекордов цен на нашу плесень. Видно, и вправду у них там крепкий дух стоит.

И вот я, гордый белый человек, снизойдя к нуждам гордых людей Цивилизации, задумал организовать собственную плантацию. Для начала небольшую. На единственном участке земли, который я мог считать своим. На крыше моего дома. Когда пойдут доходы, развернусь пошире. Нужно было только натаскать туда старой, сопревшей культуромассы и, главное, добыть кусок свежей плесени на развод.

Проблема заключалась в том, что вся плесень состояла на учете. Если возникало новое месторождение, оно быстро становилось чьей-то собственностью. Как и зоны добычи, плантации хорошо охранялись. Для пущей лютости охрану держали в черном теле.

Гордый белый человек понадеялся, что к его малым потребностям будет явлено милосердие. Или, что в данном случае одно и то же, – презрение. Мне ведь был нужен только один маленький кусочек со спорами.

Я не учел фактор общечеловеческой нелюбви к конкурентам. Ну начисто вывалилось из головы. Благородство замысла выращивания стратегического сырья затмило мозги.

Били меня трое. Так отмесили, что лежал там и думал тоскливо: а нахрена оно мне? И не проще ли будет откинуться на месте, чем ползти домой несколько километров? Потом какая-то сила подняла меня, и я пошел. Наверное, так ходили первые собакочеловеки, еще плохо державшиеся на задних лапах. Если старик Дарвин чего не напутал.

До дому я добрался ввечеру. Примерно в то же время Харитон почуял неладное и скоро заявился в гости. Я пожалел свои губы, не стал расписывать ему достоинства его идеи. Мой друг, проникшись виною, остался и выхаживал меня три дня, несмотря на нервные позывные супруги. Отпаивал единственным лекарством, какое признавал, – чистым самогоном. Как ни странно, в этот раз крысы на столе не танцевали…

Покупать там я ничего не собирался. Но и пройти мимо не мог. Есть во мне какая-то мазохистская жилка, чего там скрывать. Имею же я право просто поглазеть на то, как живут люди, которые отправили меня на панель. В смысле на биржу труда.

Отправили-то отправили, да я туда не пошел. Я работаю только на себя.

В нашем районе «Авалон» оборудовал свою точку через месяц после моего краха. Размером точка была побольше моей лавки раза в три. Книжки стояли на полках – бери и смотри. Я ходил и смотрел. Смотрел и ходил. Не знаю, что хотел высмотреть, но наконец я увидел это. Мои книжки. Вне всяких сомнений мои. Переплетенные, подклеенные, почищенные. В отличие от всего остального. Как старый маразматик, я дрожащей рукой потянулся к ним, взял одну, прижал к груди. Честное слово, чуть не заплакал. Помешала криволицая физиономия Ухогорлоноса, вдруг зачем-то вставшая перед глазами. Она собрала свои лицевые причиндалы в кучку, и я вспомнил, что общество становится все более свободомыслящим и гуманным. И чтобы культурный слой не замедлял своего роста, нужно уважать религиозные воззрения каннибалов. Они сожрали меня, переварили. Даже не знаю, что я испытывал к ним. Ненависть, желание мести – это все ерунда. Они ведь действуют совершенно искренне. Как дети. Честно убеждены в праве каждого поступать в соответствии со своим внутренним миром и верой. Я давно подозревал, что наше общество состоит в основном из умственно-отсталых детей.

Я поставил книжку на полку и ушел. В авоське брякали пустые бутылки. Охранник на выходе окатил меня взглядом, в котором умещалось ведро помоев.

Адрес Акакича мне записал Харитон. У него с коллекционером какие-то деловые отношения на почве любви к искусству, ну а мне надо было просто выживать. Бизнес не вязался, ту ерунду, которую я добывал на социалке, оптовики-посредники покупали по смешным ценам. А если ее не пускать в оборот, то нужно платить за нее самому. Отделения счетной палаты для этого в каждом районе натыканы. (Говорят, при коммунистах хотели все сделать бесплатно.) Но денег у меня едва хватало на то, чтобы рассчитываться за жилплощадь. Да еще из-за голодухи грозил накрыться единственный стабильный источник дохода. Потому как гуано на пустом месте не образуется, и заготконтору со свертком в руке я посещал все реже.

Повздыхав о делах своих скорбных и прослышав об Акакиче, я начал собирать пивные стеклянные бутылки. Их в слое было много, почти никто на них не зарился, кроме бандитов. Пластиковые в хозяйстве удобнее. Когда набралось тридцать штук, я сложил их в авоську и с утра двинул на окраину. Харитон сказал, что сумасбродный коллекционер платит маркированную крышку за три бутылки с этикеткой. А если стеклотара из-под пива редкого сорта, то целых две – за одну бутылку. Я надеялся разжиться как минимум на десять маркированных крышек.

Окраины территории – это почти легендарные места. Селится там исключительно культурная оппозиция, а культурный слой лежит островками в зеленом (зимой – белом) припае дикой земли. Обитатели окраин мобильны, подолгу на одном месте не живут. Да и попробуйте, поживите там оседло – если за одну ночь культуровозы могут засыпать ваш дом по самую дымовую трубу. Из-за этого же местные ведут нескончаемую партизанскую войну с управленцами добывающих зон, всячески им вредят. На то они и культурная оппозиция. Харитон уважительно называл их культурными саботажниками и водил с ними дружбу. Хотя у самого не хватило бы духу переселиться на окраину. Разве что супруга вдруг захиппует, но это маловероятно.

Когда я пришел туда, с непривычки почувствовал себя не в своей тарелке. Вот так сразу, без подготовки оказаться в окружении разных там философов, писателей, гигантов мысли, эстетов гребаных. Это не для слабонервных, доложу я вам. А как вспомнишь, что все они поголовно практикуют особую духовность – так и вовсе на ноги слабеешь. Я однажды спросил одного умника, что такое эта особая духовность. Он закатил глаза и изрек нечто туманное насчет эзотерического учения об Особом пути. Больше я его ни о чем не спрашивал. А Харитон говорит, что это национальная религиозно-философская система, и ржет при этом, морда интеллигентская.

Тот сарай, где Акакич со своей коллекцией обитал, я отыскал быстро, он приметный был. Сарай, надо сказать, поболее даже «авалоновских» хором. Хороший дом, прочные, толстые стены. Из чего он сделан, я так и не разобрался. Не иначе эклектика, был такой архитектурный стиль в недалекое время. Намешивали разных стройматериалов, одна стена из ДСП, другая из кусков фанеры, третья из ржавого кузова от грузовика. Или сразу – в одной стене три разных слоя. Пугало пугалом, на нетрадиционный вкус, но стоило бешеных денег. А Акакич в этом смысле вообще псих оказался. Когда я глянул на его крышу, у меня челюсть отвалилась. Там был купол из зонтиков, честное слово! Десятка два-три цветастых зонтов, довольно плотно, внахлест, пригнанных друг к дружке. При виде этой крыши я сразу понял: Акакич – фрондер с прибабахом.

Коллекционер встретил меня в семейных трусах. На носу у него сидели очки с одним разбитым стеклом, а вокруг ног терлась рыжая полосатая кошка. Надо же, сто лет их не видел. Думал, всех крысы сожрали.

У меня создалось впечатление, что мою авоську Акакич узрел первой, меня самого – уже потом. Без лишних звуков мы оба – я и авоська – были водворены в дом. Первое, что пришло в голову, – этот дом может претендовать на звание бутылочной шкатулки. Пивной стеклотарой тут были уставлены до потолка все стены, простенки и перегородки. Вторым движением мысли было: уж не на склад ли боеприпасов я попал и не состоит ли Акакич в какой-нибудь экстремистской группировке? Помнится, юшники лишили территорию «бородатых» независимости, когда нашли у них нечто похожее.

Коллекционер доставал мои бутылки по одной, рассматривал сначала через стекло очков, потом другим глазом, без стекла. Я переживал за судьбу каждой. Редких среди них не оказалось, зато забракованы были всего две, из-за трещины и разбитого горлышка. Получив на руки девять крышек с рисунками на аверсе и одну простую, без рисунка, я не удержался: «Вам никто не говорил, что ваша коллекция может представлять опасность в международном плане?» – «Что вы имеете в виду, молодой человек?» – «Я имею в виду вот что. После одиннадцатого октября международное сообщество твердо усвоило, что такое бутылки с зажигательной смесью в руках террористов. Они там, в Цивилизации, пугают себя угрозой общечеловеческим ценностям. Хотя лично я не совсем понимаю: если ценности общечеловеческие, то кто им угрожает? Условно-гуманоидные виды? Но это так, к слову. Я хотел сказать, что если про вашу коллекцию узнает или, не дай бог, увидит кто-нибудь оттуда, я не поручусь, что они не сочтут это угрозой для себя. В лучшем случае – проявлением антидемократических настроений, разных там тоталитарных инстинктов». Акакич очень натурально спал с лица и выкатил глаза. Сразу видно: до меня человеку про такие ужасы никто не говорил. Он пожал мне руку, произнес с чувством: «Благодарю за предупреждение» и сунул в ладонь еще пять маркированных крышек. Пару секунд я прикидывал, не является ли это унизительным. Пришел к выводу, что Акакич просто заплатил – либо за информацию, либо за молчание. Мы расстались удовлетворенные друг другом. На пороге я спросил: «Скажите, а вы не боитесь, что вас засыпят культуровозы?» – «Если бы не боялся, я бы здесь не жил». После этого я уже не сомневался: Акакич точно имеет отношение к радикальным организациям. И под зонтами у него что-то заныкано. А пивная специфика коллекции – для отвода глаз.