Чтение онлайн

Для обеспечения социальной устойчивости в «проектном» обществе XX века понадобилось множество компенсаторов, и они все более и более рационализировались. Понимая это, Дьюи поставил данный процесс в американском обществе «на поток», но так же поступили и другие рационалистические проектировщики «общественных машин»: Сталин, Гитлер, Муссолини и др. То, что сделали они, резко отличалось от западного демократического варианта в единственном – в целеполагании. Это – наиболее важный момент всего XX века: если деятельность можно эффективно технологизировать, то формулируемые цели могут принадлежать разным субъектам: и личности (как предполагали создатели западных демократий), и отдельным группам (например, партиям) и большим сообществам (например, религиозным). Русские космисты впервые заговорили о целях человечества, и сегодня именно они дают ориентир, способный повлиять на будущее и изменить ход истории.

Теперь вернемся к главному, ради чего, собственно, эта тема и была затронута. Цели человека в проектном подходе, в прагматизме Дьюи и в инструментализме его последователей не обсуждаются – из них исходят. Данный момент и порождает расхождение в инструментальном понимании культуры как набора регламентирующих норм деятельности: регламентация – процесс искусственный, но откуда берутся цели?

Мотивационную основу деятельности установили в коллективной (групповой) психологии и в социологии групп. Первыми обратили на нее внимание: Э. Дюркгейм (коллективные установки) [108], В. Бехтерев (групповые мотивы поведения) [38], К. Юнг (архетипы коллективного бессознательного) [319; 416]. Тому же посвящены психология народов [63] и историческая психология [404]. Развернувшиеся на этой основе «ментальные исследования» [3–5; 15–16; 22; 63; 72; 74; 81; 106; 293; 309; 368; 375; 383; 400; 404] блестяще решали проблемы реконструкции культуры прошлого и определения движущих мотивов деятельности людей прошлого. Но подобная постановка вопроса в отношении настоящего и будущего требует построения обществоведческой теории, из которой можно было бы получить прогноз. Большинство же ментальных исследований ограничивается герменевтикой, являющейся стержнем экзистенциализма и постмодернизма, выступающей там в качестве метода [404].

Однако достижение понимания и построение детерминант и прогнозов – разные продукты. Для инструментализма этот подход вообще излишен: прогнозы детерминируют то, что можно спроектировать волевым образом. А теории А. Тоффлера [371–374] и других исследователей [212–213; 270; 287; 397; 391] дополняют эту однолинейность глобальными прогнозами на основе единственной линии развития – технологической по основаниям и технократической по ориентации.

Убрать противоречие между искусственной технологически-рациональной западной линией, с доминантой регламентации деятельности, и естественно-ментальной, с доминантой ментальной мотивации деятельности, можно лишь обращением к надсистемному уровню – к уровню человечества, как минимум.

В нем преобладает детерминация деятельности, которая сейчас отображается наукой и проектной аналитикой.

В мотивационной сфере такая детерминация превращается в совокупность «глобальных императивов». Этот путь – искусственный. И в данном отношении все проекты типа «ноосферного общества», «образовательного общества» и т. п. сталкиваются прежде всего на ментально-мотивационном поле. Генерация людей, впитавших мотивы личного обогащения, будет насмерть стоять против всех ноосферных и прочих ограничений – такие люди превосходно понимают, что в любом варианте обогащения они «изымают» что-то у человечества или, иначе говоря, идут против Бога.

Культурологически значимый вывод из данного рассуждения таков: по отношению к деятельности технологическая линия (знания и нормы) задает детерминацию и регламентацию, а ментальная – обеспечивает мотивацию.

Модернизм (постмодернизм), экзистенциализм, прагматизм, инструментализм, проективизм, деятельностный подход предстают как нечто единое в том самом ментально-парадигмальном смысле, который мы уже сформулировали (единая модель мира, устойчивый набор содержащихся в них взглядов). Повторим: это – рациональное мировоззрение, но оно теперь обращено на процессы, а не на объекты, как было в классической науке. Парадигма, которую образуют названные подходы, не научная, как у Т. Куна (сложившаяся внутри научной школы), а ментальная – демонстрирующая совокупность взглядов людей XX века как большого ментального цикла. Это – новая ментальная формация, в которой мы продолжаем жить и сейчас (1920–2020).

Архетипы и парадигмы науки

Все перечисленные подходы одинаково важны для трактовки культуры. Они требуют осмысления на общенаучном уровне, с позиции изложенного в первом параграфе методологического набора (архетипы и их связки). Речь пойдет о содержании ментальных формаций. Каждая из них является ядром мировоззрения своей исторической эпохи.

Единица как архетип цикла. Любое ментальное ядро проживает в истории свой цикл доминирования и живет как актуальная культура. В цикле ядро, бесспорно, модицифируется, но в данном ракурсе это не имеет особого значения потому, что оно остается качественно единым в цикле, – вот что наиболее важно для нас.

Теряя доминирование, т. е. выходя из зоны исторической актуальности, ментальное ядро переходит в потенциальное состояние (начинает существовать как потенциальная культура).

Пара как архетип противоречия. Сочетание модусных разверток по линиям сущности и существования означает применение философского принципа единства исторического и логического. В образной форме этот принцип был выражен у Н.Г. Чернышевского: без теории нет истории, но и без истории нет и не может быть мысли о теории. «Логико-теоретическое» предстает в науке как статическое, а «историческое» – как результат динамического способа исследования того же предмета. Одновременно архетип противоречия дает два взаимосвязанных варианта приведения множественности определений понятия «культура» к единству: статическую целостность и динамическое целое. Следует сказать, что их сочетание так и остается сочетанием: общефилософский принцип единства исторического и логического в науке заявлен во всех подходах: есть теория механизмов, и в ней – динамический раздел; есть системность и генетика систем; есть теория организмов и история их жизни, онтогенез и филогенез.

Общенаучное требование, которого мы здесь придерживаемся, таково: логическое и генетическое должны совпадать и тем самым взаимопроверяться [4, с. 30]. Связь и взаимоотображение этих ракурсов возможны везде, где мы удерживаем и статическую целостность содержания и жизнь культуры.

Тройка как архетип иерархии. В системном мире архетип иерархии обозначает «вертикальное разнобразие».

В качестве пределов удерживает вертикальное разнообразие в актуальном нас разрезе пара: «ИДЕЯ – МАТЕРИЯ». У системной вертикали есть три уровня: НАДМИР – МИР – ПОДМИР.

Эти понятия («надмир, мир, подмир» как связанная системная картина из трех уровней) впервые были введены в системогенетике А.И. Субетто.

Поскольку нас интересует образ, а воплощением образа служит форма, обратимся к понятию «хронотоп». Хронотоп – временная и пространственная экспликации формы, поэтому иерархические уровни модифицируются масштабной пространственной «тройкой» («топос»): «Макро – Мезо – Микро» – и «тройкой» временных модусов («хронос»): «Будущее – Настоящее – Прошлое». Все классические исследователи образа в искусстве основывались на таком наборе параметров.

Представим их в связке:

Рис. 7. Иерархические тройки, характеризующие систему.

Всякое целое предполагает свой способ уровневой группировки, хотя между ними всегда будут существовать параллели. Подобный инструмент – таксономия в широком смысле [362] – является наиболее важной частью аппарата и классической, и современной науки. Уровневое построение иногда носит название «таксономического дерева», что указывает на его иерархическое происхождение.

Таксономическое дерево содержит иерархический аспект – здесь определяются разнокачественные уровни. Чтобы можно было рассуждать о каком-либо уровне, его следует отличить от уровней, лежащих выше и ниже по степени общности. Используя терминологию Л.С. Выготского, мы говорим о нашем предмете как о «культурологии сверху» и о «культурологии снизу» [62]. И здесь существенно следующее обстоятельство: история исследований культуры показала, что определения термина «культура» сплошь и рядом даются на одном иерархическом уровне. Нам представляется очень важным преодоление этого методологического недостатка современной культурологии. Если удастся его преодолеть, возникнет возможность логически (логико-иерархически) упорядочить определения культуры и, быть может, добраться до новых смысловых ядер феномена культуры.