Чтение онлайн

А может быть, она обрела спокойствие потому, что просто устала бояться – и просто доверила свою жизнь в руки своего характерологически своеобразного приятеля, тупо полагаясь на его ум и добросовестность по отношению к ней.

«Трусиха. Ты сдалась! Сдалась! Слабая.»

«Нет. Я не слабая. Я просто вам доверяю,» – Лерины губы шевелились. Она не всегда обращала внимание, как она начинала шептать себе под нос, теряя грань между громко звучавшей в голове мыслью и высказанным вслух словом, – «А от меня все равно нет никакого толку. Я – бесполезное существо, самой мне все равно не справиться, поэтому я готова во всем, во всем слушаться вас.».

Кроме того, спокойствие также доставляло то, что в Лериной повседневности появилась некоторая определенность. Доктор Громов сообщил ей, что, когда он подготовит план побега, он подаст ей знак – глаза Надзирательницы изменят цвет, из мутно-голубых превратившись в карие. Поскольку Надзирательница была одна и тех людей, кого Лера видела практически ежедневно, подать знак будет проще всего через нее. Она об этом даже не узнает – просто нужно периодически подходить к ней, проверяя, не изменился ли цвет ее глаз.

Чаще всего Надзирательница сидела в дверном проеме, но иногда болталась где-нибудь неподалеку, в коридоре. Лера предпочитала не выходить из камеры, дабы не привлекать к себе излишнего внимания, но в случае отсутствия Надзирательницы она делала исключение и осторожно выходила в коридор, воровато оглядываясь.

– Лерка! Чего уставилась? – удивленно расширяла голубые глаза Надзирательница, когда Лере удавалось ее отыскать.

Не произнося не слова, Лера шмыгала обратно в камеру и укладывалась в постель, закрывшись с головой одеялом. Еще рано.

Иногда Надзирательница заходила вслед за ней и, разведя руками, не понимая мотивов Лериного поведения, уходила обратно по своим делам.

Иногда Надзирательницу не удавалось отыскать по целым суткам подряд. Лера не имела представления о том, куда она отлучалась – возможно, у нее были еще какие-то иные обязанности кроме наблюдения за узниками – но тогда Лере было абсолютно все равно, где она, главным было то, что ее просто не было – начиная нервничать, Лера металась около своей камеры, не находя себе места от беспокойства, пока не получала нагоняй от кого-нибудь из сотрудников, после чего беспомощно забивалась к себе в постель под то же одеяло, безопасно скрывающее ее от внешнего мира, где начинала плакать – тихо, совсем тихо – так, чтобы никто не услышал.

«Не реви – тебя заметят. Дура! Поплачь. Вот так. Со слезами выводятся препараты, так же как и с потом. Поплачь.».

Время до обеда пролетало незаметно. Иногда ее осматривали врачи – она терпеливо позволяла прослушивать себе сердце и мерить давление. Все же, пожалуй, в этих нехитрых процедурах она не видела ничего криминального. Иногда ее оставляли в покое, и весь день она проводила в камере, лежа под одеялом, набираясь сил, либо сидя на кровати, опустив взгляд на скрещенные ноги и кисти рук, ставшие совсем тонкими, осунувшимися.

На обед Лера приходила послушно. Скромно она садилась за стол, опустив взгляд на его поверхность, и смиренно принимала полагающуюся ей порцию. Ела не все – несмотря на недовольства местных сотрудников, от супа она отказывалась по-прежнему напрочь, что же до второго блюда, то она ела все так, как говорил ей доктор Громов – никакого мяса – кроме, пожалуй, курицы и рыбы, которую подавали достаточно редко. Картошка, макароны, пресный омерзительный рис – это была вся ее еда. Овощное рагу, гречневая каша – все находилось под запретом, стоило еде только приобрести чуть коричневатый оттенок или впитать в себя каплю скудной подливы, как она становилась отравлена.

После обеда – препараты. Все та же раздатчица с видом невинного ангела протягивала несчастным людям их таблетки, а те все так же бездумно проглатывали их. Некоторые имели глупость даже говорить «Спасибо».

Время до ужина тянулось чуть медленнее. Обычно в это время в лаборатории становилось немного тише. Часть персонала покидала это место – куда, Лера не знала, Екатерина Васильевна обычно уже не появлялась, а большинство узников укладывалось спать. По крайней мере, по коридорам ходили уже значительно меньше. Иногда узников собирали небольшими кучками и выводили куда-то – Лера каждый раз вздрагивала, заслышав поворот ключа во входной двери, находящейся в коридоре в относительной близости от ее камеры. Замок громко скрипел, отчего Лера тихо подкрадывалась к коридору, нерешительно выглядывая туда, и замирала, с ужасом и надеждой лицезрея заветную дверь, которую отпирала одна из женщин местного персонала. В дверях появлялась блаженная щель, к которой Леру тянула вся ее сущность, и она покрепче хваталась за косяк дверного проема, зная, что рвануть туда было нельзя, невозможно – и крепко держалась за него рукой, чтобы не упасть, потому что сердце ее в такие моменты всегда бешено колотилось, а дыхание перехватывало.

– Лерка, куда уставилась? Брысь обратно!

Кто-нибудь всегда непременно сгонял Леру с ее поста наблюдения, и она повиновалась тут же, беспрекословно – учитывая так же и то, что смотреть больше было не на что – бросив прощальный взгляд на группу узников, которые сбивались в тупую последовательность, от которой так и веяло скорбным послушанием – несчастных, затравленных человеческих существ, напоминающих стадо овец, покорившихся судьбе, безропотно следующих за палкой пастуха. Поочередно выходили они за дверь под зорким взглядом кого-нибудь из сотрудников, она столь же послушно уходила обратно в камеру и забиралась под одеяло. Заветная дверь захлопывалась, замок на прощание скрежетал – и снова становилось тихо. Лера не знала, куда их водили. Не знала она и то, куда ведет эта самая дверь. Где-то там, за ней, вероятно, был путь к свободе – должен же был быть выход из этого мрачного здания, но еще неизвестно было, какая планировка у этого учреждения и сколько еще таких дверей предстояло преодолеть, чтобы оказаться на улице.

К Лериному удивлению, узников приводили обратно. Снова скрежетал замок – и все той же послушной шеренгой они возвращались в коридор, разбредаясь по комнатам. Кто-то приходил в несколько приподнятом настроении, кто-то оставался таким же угрюмо-безразличным. Судя по всему, с ними проводили какие-то процедуры, и настроение этих людей, по всей видимости, зависело от степени воздействия процедур на каждый индивидуальный организм. Возможно, проще всего было подойти к кому-нибудь из них и спросить, куда их уводят, но Лера боялась разговаривать с кем-либо. Если бы она начала с кем-то общаться, это наверняка бы привлекло к ней внимание. К тому же, она совершенно не знала, можно ли кому-нибудь из них доверять или же эти люди уже настолько отупели от воздействия на свой искалеченный мозг, что сдать ее с потрохами было бы для них проще простого. Она пыталась узнать что-нибудь у доктора Громова, на что получила резкий в его манере ответ, что подробности всех производимых здесь манипуляций с рабочим материалом ее ни в коей мере не касается, и это хорошо, что у нее хватает мозгов никого об этом не спрашивать.

К слову говоря, навещал ее доктор Громов обычно как раз незадолго до ужина. Но, по неизвестной ей причине, в последние дни он несколько ограничивал их общение – заходя к ней в камеру, он совсем ненадолго присаживался к ней на кровать и лишь коротко осведомлялся, как складываются у нее дела, после чего столь же резко уходил – почти не подскакивая от радости, а мрачно и угрюмо. Бывало, что он заходил только лишь затем, чтобы сказать ей какую-нибудь колкость, после чего тут же с чувством выполненного долга удалялся – быстро, нервно, даже не оглянувшись на прощание. Возможно, в последнее время он по какой-то причине был не в духе. Возможно, что-то не ладилось в его псевдомедицинской деятельности, которой он все-таки занимался. Лера не могла сказать наверняка. Возможным было так же и то, что он в последнее время попросту был недоволен ею – по объективным ли причинам, или же под влиянием своего переменчивого со скоростью молнии настроения. Но, в любом случае, Леру, как ни странно, стали меньше беспокоить выпады доктора Громова – то ли она привыкла к ним за последнее время, то ли виной всему являлось все то же некоторое отупение, которое снизошло на нее под действием неведомых препаратов, растворяя все ее возможные проявлении чувств в глубокой апатии. К слову сказать, даже апатия эта не особенно волновала Леру, не расстраивала. Наверное, она действительно отупела, постепенно превращаясь в бездумное животное, коими являлись находящиеся здесь люди.

Скоро она станет такой же, как они.

Если, конечно, не спасется раньше.

Заползая на подоконник, она выглядывала в окно. В большинстве случаев верный Каспер был там, но давать ответы на какие-либо из ее вопросов, вероятно, не входило в его прямые обязанности или же не вызывало у него никакого желания. Почувствовав на себе ее взгляд, он задирал рыжую голову, отчего беспорядочные, все так же нелепо торчащие во все стороны космы трепыхались на ветру – и ободряюще махал ей рукой – но слов он не произносил никаких, поэтому о своей дальнейшей судьбе Лера не знала.