Лагерь и литература. Свидетельства о ГУЛАГе
Шрифт:
Начинается приключение, от которого не убежать: ее и других арестантов обоего пола везут в неизвестность на товарных поездах. Обстановка как бы предвосхищает будущие лагерные условия, демонстрируя полную утрату цивилизации (антисанитария, нары), сокращение пайка, беззащитность перед депортируемыми вместе с ней уголовниками. Как и во всех рассказах о высылке, в центре внимания находятся обстоятельства, предшествующие прибытию на место назначения, в данном случае в казахскую степь: как люди размещаются в слишком тесном купе товарного поезда, как утоляют жгучую жажду, что становится насущной проблемой из-за единственного вида пищи – соленой рыбы, которую просто бросают в вагоны, не предлагая воды. Солженицын и Штайнер тоже описывают это кормление соленой рыбой в ссыльном поезде. Дезориентация, упоминаемая и во многих других отчетах, приводит к мучительным догадкам, заставляя строить предположения об удалении от Москвы и приходить к выводу, что везут их в Сибирь. Наконец, поезд, на котором высылают Бубер-Нойман вместе с товарищами по несчастью, прибывает в Казахстан, причем в такой район, который вообще не подготовлен к нахождению арестантов ввиду отсутствия «инфраструктуры». Утрата всех удобств переживается как покинутость старым миром.
Бубер-Нойман получает временную конторскую работу в деревянном сарайчике, где она работает вместе с дружелюбными заключенными, говорящими по-немецки, что позволяет ей легче переносить землянку, вонь, выгребную яму, вид прилюдно испражняющихся арестантов. Столкновения с уголовниками избежать не удается. Уже во время перевозки ее обирают до нитки.
Общаясь с другими заключенными из разной среды с собственными жизненными историями и мытарствами, она вырабатывает искусство создания портрета между эмпатией и дистанцией, затрагивающее как внешность ее объектов, так и их поведение. В Казахстане у нее на удивление много контактов с разными человеческими типажами; на первый план выходят описания отдельных женщин, включая как уголовниц, которые в полуголом виде предаются пьянству и азартным играм, так и отдельных талантливых личностей, которые либо облегчают будни необычайно остроумными комментариями, либо обладают каким-нибудь талантом: танцуют, поют, декламируют. Вместе с тем присутствуют и образы людей потерянных, опустивших руки, причем она не называет их ни «доходягами», ни «мусульманами».
Рисуемые ею образы дают представление о чрезвычайно пестром лагерном коллективе, на одном полюсе которого находятся опасные и наглые уголовницы, а на другом – терпеливые страдалицы. Последних воплощают для нее две монахини, принадлежащие к «тайному религиозному ордену». Она сообщает, что осудили их за «контрреволюционную агитацию», и приводит небольшой рассказ о них:
Их платья, всегда препоясанные веревкой, напоминали рясы. Однажды в степи, во время обеденного перерыва, они расположились на куче зерна и запели! То были прекрасные старинные церковные песнопения. Заметив, что мне это в радость, они, всегда такие застенчивые, совсем оттаяли и спросили, есть ли церковные песни и в Германии. Я спела им старинный гимн деве Марии, который им так понравился, что они просили еще и еще. Так мы и подружились. Как-то раз давали баланду с мясом. В то время неподалеку от нашего участка убирали зерно комбайнеры, которых приходилось кормить с той же кухни, что и нас. Царило ликование. И тут ко мне очень робко приблизилась одна из монахинь и, объяснив, что сейчас пост и мяса им нельзя, предложила его мне. Я не отказалась. Обе жили в полной изоляции. Они казались совсем запуганными, ни разу не потребовали даже сущей малости. Когда, например, вернулась колонна из Бурмы [название лагеря. – Р. Л.] и в бараке почти не осталась места, они легли в грязь, под нары. И ни разу не запротестовали (BN 91–92).
Переход от вглядывания, даже погружения в картины природы к опыту непосильного труда – частый предмет ее описания; интересны создаваемые ею образы, например песчаной бури:
Но когда сухой карагандик [колючее степное растение. – Р. Л.] оживает, начинается песчаная буря. Сначала видишь, как они катятся по степи медлительными ежами, пока еще неуверенно, мотаясь из стороны в сторону, потом разгоняются – и вот уже бесчисленные ежи с воем несутся над землей, сцепляясь, образуя вихрь, поднимаясь в воздух и с грохотом обрушиваясь вниз. Небо приобретает оттенок серы, горизонт расплывается, а табуны лошадей, коровы и овцы с топотом мчатся в поисках укрытия. Потом появляется песок. Мы же сидели на корточках в бараке, радуясь подаренному дню. На улице неистовствовала буря. Стена беснующегося песка. Сначала серого, потом желтого, темного – без остановки, часы напролет; «это из Монголии», – говорили знатоки (BN 97).
Воспоминание о тяжелой инфекции с высокой температурой, благодаря которой она попала в санчасть, побуждает ее описать работу больницы. Подобно Марголину, Герлинг-Грудзинскому и Гинзбург она изображает само учреждение, систему и компетентного врача-спасителя.
Поскольку из присужденного пятилетнего срока она провела в ГУЛАГе только два года, многие превратности длительного заключения и последующей ссылки в ее тексте не упоминаются. Зато она может предпринять попытку сравнения двух лагерных систем при помощи отчета о концлагере Равенсбрюк, куда ее отправляют в 1940 году (в рамках соглашения о немецких коммунистах между Советским Союзом и национал-социалистическим режимом). Выдворению в Германию предшествовало временное пребывание в знакомой ей по первому аресту Бутырской тюрьме, где ее и других заключенных превосходно кормят, размещают в «комфортабельных» камерах с кроватями и снабжают новой одеждой, чтобы привести в презентабельный вид перед выдачей. Она сочувственно вспоминает знакомство с брехтовской актрисой Каролой Неер, в 1920-е заметно повлиявшей на стиль советского театрального искусства; в 1936 году она была арестована, и на момент их встречи дальнейшая ее участь оставалась неясной. Бубер-Нойман была очарована ее красотой. Работая над своими записками, она не могла знать, что Карола Неер умерла от тифа в тюрьме Соль-Илецка под Оренбургом в 1942 году [532] .
532
См.: Carola Neher – gefeiert auf der Buhne, gestorben im Gulag / Hg. B. Nir-Vered, R. Muller, I. Scherbakowa, O. Reznikova. Berlin, 2016.
Все описываемые Бубер-Нойман события тесно связаны с другими людьми, которые появляются, разделяют ту же участь, исчезают, с которыми она вместе работает, ест, голодает, которые вынуждены терпеть антисанитарию, нашествия блох, вшей, клопов. Многих из тех, с кем ее объединяет такая общность, она называет по именам. Реконструируя целые диалоги, она пытается передать темперамент и мнения других заключенных. Равенсбрюкские уголовницы в ее воспоминаниях бранятся, ведут себя непристойно или просто нагло; их язык она имитирует при помощи берлинского диалекта. Иное дело – контакты с теми, кому она могла поведать о своей жизни в Советской России. Одним таким человеком была Милена Есенская:
Поскольку Милена была писательницей, мой рассказ о сибирских впечатлениях подтолкнул ее к решению написать, если мы выживем и вновь увидим свободу, книгу. Ее воображению рисовалась вещь о концентрационных лагерях обеих диктатур, с перекличками, марширующими колоннами в арестантской одежде и низведением миллионов людей до уровня рабов: в одной диктатуре – во имя социализма, в другой – ради блага и процветания господ (BN 216).
Освободившись из лагеря, Бубер-Нойман напишет книгу о погибшей в Равенсбрюке подруге [533] .
533
Buber-Neumann M. Milena. Kafkas Freundin. Munchen, 1977.
Еще одна слушательница – французский этнолог Жермена Тильон, в 1943 году депортированная в Равенсбрюк за участие в Сопротивлении; о существовании в Советском Союзе исправительно-трудовых лагерей она узнает от Бубер-Нойман [534] . Быть может, это знание среди прочего способствовало тому, что впоследствии она совместно с Давидом Руссе основала Commission internationale contre le regime concentrationnaire, которая занималась разоблачением преступлений обеих репрессивных систем.
534
Жермена Тильон, командир первой группы Resistance, была депортирована вместе с матерью, которая в 1945 году погибла в газовой камере. Саму ее спас Шведский Красный Крест накануне прихода союзников. В лагере ее называли Кури.
Общаться с коммунистками Бубер-Нойман было, напротив, трудно: с одной стороны, они отвергали ее за троцкизм и полагали ее арест в Советском Союзе оправданным, с другой – считали исправительно-трудовые лагеря ее выдумкой. Многие разговоры оборачивались идеологическими спорами; между возвращенными на родину из ГУЛАГа и теми, кто защищал свои коммунистические идеалы, понимания быть не могло, – что in nuce соответствовало идеологическим разногласиям в Западной Европе.
Наблюдения за другими заключенными подтолкнули ее к фундаментальным размышлениям об арестантском состоянии, о самоощущении узников, об изменении их морального настроя, которыми она пытается поделиться с читателями:
Чтобы смириться с собственным статусом заключенных и приспособиться к лагерной жизни, людям требовались месяцы, некоторым даже годы. В ходе этого процесса полностью менялся и человеческий характер. Ослабевал интерес к окружающему миру, к чужим страданиям. Реакция на страшные события теряла остроту и длительность. Когда становилось известно о смертных приговорах, расстрелах, членовредительстве, ужас нередко длился каких-то несколько минут. <…> Подобную перемену я наблюдала и в себе. Помню, в Равенсбрюке, когда кто-нибудь из асоциальных падал в обморок или одной из стоявших рядом с нами цыганок в очередной раз становилось плохо с сердцем, я первое время бросалась на помощь. <…> Но в 1944 году, когда я случайно зашла в лазарет и увидела полные коридоры хрипящих умирающих, то пробиралась между ними с одной мыслью: не хочу больше этого видеть, не хочу слышать (BN 191).
Это опровергающее Тодорова утверждение она дополнительно заостряет в следующей оценке: «Христианство утверждает, что страдание просветляет и облагораживает человека. Жизнь в концлагере доказала обратное. Полагаю, опаснее страдания только его переизбыток».
В этом смысле ее наблюдение касается тех солагерниц, которые, получив в лагерной системе должность и, соответственно, власть над другими, безжалостно пользуются ею, а также отношений власти внутри лагерной системы в целом. Она пишет об иерархии исполнителей разных функций (упоминая о взяточничестве облеченных властью), в которой участвует сначала как старшая по бараку, затем – как старшая по блоку (у «исследовательниц Библии»). Она прослеживает связанные с этими отношениями власти конфликты: