Лагерь и литература. Свидетельства о ГУЛАГе
Шрифт:
Помимо золота, есть в ее лагерном опыте место и искусству. Таков театральный вечер в лагере, где выступают самодеятельные и профессиональные артисты, – что напоминает об уровне аналогичных мероприятий на Соловках:
В нашей жизни, лишенной всякой красоты, искусство играет совсем другую роль, сказала себе Нина. Там, где язык деградирует, как в лагере, любое поэтическое слово – откровение. Уже сам звук слов вытягивает нас из трясины, подобно тому как латинские молитвы католической церкви заставляют людей забывать о повседневных невзгодах (BP 274).
Описание работы дополняется исследованием лагерных отношений между полами: торговли женщинами, проституции, изнасилований, но также и поиска мужей и жен. Со своим будущим защитником и отцом своего ребенка Нина знакомится как раз благодаря тому, что разделение мужских и женских лагерей соблюдается не очень строго. Жанр переписки (любовные письма из одного лагеря в другой) вводит в повествование новый, дополняющий сообщения о лагерных мучениях, непосильном труде, работе, голоде и холоде второй уровень, который иногда доминирует до такой степени, что лагерная любовь становится главным сюжетом. Из других отчетов мы узнаем о воздержании ввиду недостойных условий, об импотенции (на это намекает Марголин), о подавлении полового влечения голодом. Но и о питаемой эротическими отношениями воле к жизни тоже упоминается [523] . Как Гинзбург обретает заступника в лице уважаемого и физически сильного врача Антона Вальтера, так и Нина чувствует себя под защитой мужчины, в данном случае русского и убежденного коммуниста.
523
Ванда Бронская-Пампух, с которой я познакомилась в Мюнхене в 1960-е годы, рассказывала о спасительной роли этой связи.
Иногда в центре их встреч оказываются идеологические дебаты на тему сомнения в Сталине, которое оба питают и вместе с тем хотят подавить. Новиков – первый «политический» мужчина, встреченный Ниной в лагере. Подробно и всесторонне описываемый, он предстает представителем редкого лагерного типа: таким, которого можно причислить к интеллигенции, но вместе с тем уважаемым уголовниками за физическую силу и неустрашимость.
Подобно тому как в упомянутой переписке громко звучат голоса от первого лица, вводимый Бронской-Пампух жанр дневника по своей природе тоже представляет собой текст от первого лица. Автор дневника не только описывает весь путь от беременности (чувство счастья и полное изнеможение из-за трудовой нагрузки) до родов, но и рассказывает параллельную историю страданий подруги-солагерницы Гени, чей желанный ребенок умирает вскоре после рождения. При помощи дневникового «я» Бронская-Пампух уже сильнее открывается автобиографически, однако утаивает историю смерти собственного ребенка («перекладывая» страдания на плечи лагерной подруги) и оставляет его в живых, поскольку хочет придать достоверность уже другой истории. Прием сокрытий и разоблачений характерен для этой части в еще большей степени.
Беременность, роды, судьба младенцев, детский комбинат составляют еще один тематический комплекс, дающий информацию о социальной структуре, наряду с темами принудительного труда, голода, холода, смерти от изнеможения, членовредительства, засилья уголовников. Рассказы об обращении с беременными, о происходившем в роддомах, в грудничковых группах и в детских комбинатах исходят от испытавших это на себе матерей и детей, которые прошли через безграничное небрежение и программу перевоспитания. В связи с этим говорят о детском ГУЛАГе [524] .
524
О беременности в лагере, детях, детских комбинатах см.: Росси. Справочник; и главу «Женщины и дети» в: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 317–341.
Третья часть романа, «Виктория», чья начальная сцена изображает путь матери с младенцем вплоть до сдачи его в детский комбинат, начинается с пейзажной зарисовки:
Был один из тех жарких летних дней, когда солнце стремится показать тайге, что умеет и по-другому. Десять месяцев в году стоит оно в ясном блеске на вечно-голубом небе над снежной пустыней Эльгена – а потом два месяца палит, как бы желая за один присест наверстать упущенное. Сквозь прозрачный воздух открывался широкий вид на совершенно пустынную возвышенность до самых лиловых гор, окаймляющих ее ровной цепью. Было тихо. Скупые шумы здешней жизни тут же тонули в великом молчании еще не покоренной человеком природы (BP 350).
Путь к комбинату, где новорожденную приходится отдать, оканчивается сценой, которую ребенку впоследствии пересказывает дежурная сестра Нюра:
Ее сопровождал солдат с примкнутым к винтовке штыком. Она одела тебя в батистовую распашонку и вязаную курточку собственной работы и завернула в желтое стеганое одеяльце, на которое скопила, экономя на хлебных пайках, еще до твоего рождения. Потом она со слезами положила тебя на столик в приемном покое грудничковой группы. Сестры не пытались ее утешать, они ведь сами заключенные и знают: утешения нет (BP 350).
О горе матерей, вынужденных отдавать своих младенцев, рассказывает в «Справочнике» Жак Росси, которому приходилось наблюдать подобные сцены. Нюра рассказывает маленькой Виктории и об отдельных этапах ее жизни в деткомбинате, о первоначальных тайных визитах матери, которые впоследствии прекратились из-за перевода в другой лагерь. Та же Нюра, единственный близкий девочке человек, помогает ей – когда та узнает, что у детей бывают еще и отцы, – выяснить имя отца, правда без фамилии.
Поиск отцовской фамилии приводит к Новикову – отцу: тяжелобольной (заработанным на золотых приисках Колымы двусторонним воспалением легких), он лежит в больнице, где другой пациент с той же болезнью, бывший член расстрельного взвода, рассказывает ему о методах умерщвления. Он узнает, что члены расстрельной команды поголовно алкоголики, что расстреливать следует у самого входа в подвал, чтобы легче было убирать тела, что судебных разбирательств никогда не бывало, приговоры выносились заранее, и что членов расстрельных команд тоже расстреливали. Его, рассказчика, спас нервный срыв, с которым он попал в психиатрическую больницу. Новикова он постоянно называет «коммунист», на что тот возражает: «Коммунизма больше нет. Тебе это известно лучше моего, ты ж его и убил» (BP 395).
Собирая отдельные компоненты из разных областей, Бронская-Пампух составляет общую картину системы. Входит сюда и развитие ребенка в деткомбинате. Годы, проведенные там Викторией, она описывает без известных по другим отчетам шокирующих подробностей, однако обращается к теме дискриминации, которой девочка (из Эльгена отправленная в школу в Магадане) подвергается в классе с детьми из обычных семей; однокашники обзывают детдомовцев ублюдками, относясь к ним с подозрением из-за их происхождения. Из других отчетов явствует, что дети из комбината и детского дома подвергались серьезному остракизму, затруднявшему интеграцию в нормальную советскую жизнь.
Бронская-Пампух явно стремится показать типичное развитие детдомовского ребенка [525] : вместе с другими детдомовцами, не намеренными мириться с дискриминацией, Виктория вступает в банду, руководимую подростком – «настоящим» уголовником. Она участвует в кражах со взломом и знакомится с немыслимой для нее «роскошью» нормального жилища. Во время одного такого ограбления ее лучшего друга убивают выстрелом [526] .
В этой части романа преобладает прием чередования повествовательных линий. Цель опять-таки в создании впечатления одновременности, так чтобы можно было проследить дальнейшую жизнь мелких преступников и судьбу Нины Балицкой. На примере жизненного пути Виктории показываются типичные для эпохи моменты: по окончании школы девушка пытается поступить в магаданский техникум, но татуировка на предплечье выдает ее уголовное прошлое и закрывает дорогу к дальнейшему образованию.
525
Ее дочь Майка, родившаяся в Москве в 1934 году, на время ее заключения была помещена в детский дом НКВД. Возможно, информацию о детдомовской жизни мать получила от дочери.
526
В 1930-е годы было ужесточено законодательство в отношении малолетних преступников: постановлением Политбюро от 20 апреля 1935 года одной из мер «борьбы с несовершеннолетними преступниками» стала высшая мера в виде расстрела.
В одной повествовательной вставке Бронская-Пампух рассказывает о потрясшем лагерную жизнь событии (о котором говорилось уже у Солженицына) – Кенгирском восстании в казахской степи. Изучением этого случая она, по-видимому, занималась уже после отбытия срока. Упомянутая в качестве одного источников сведений об этих событиях глава солженицынского «Архипелага ГУЛАГ» «Сорок дней Кенгира» едва ли могла быть известна ей в 1963 году, хотя многое в ее тексте соответствует солженицынскому [527] . Ее версия касается отдельных этапов восстания, в котором участвовали преимущественно украинские заключенные, в том числе немало женщин, и явно конструктивную роль сыграли уголовники. Бронская-Пампух стремится как бы сценически показать ход восстания, создать своего рода визуализацию в духе упомянутой enargeia. Она воспроизводит разговоры действующих лиц, включая «своего» Михаила Новикова, подготовку, осуществление, стратегии, использование «оружия», взлеты и падения всего предприятия на глазах у городского населения. Поводом к этому начавшемуся с отказа от работы восстанию послужил расстрел заключенных при попытке силой преодолеть разделение мужского и женского лагерей. Обещание лагерного начальства не оставить этот расстрел безнаказанным и терпимо относиться к сообщению между «лагпунктами», а также прислать для переговоров уполномоченного, то есть члена ЦК, приводит к временному затишью. Новый виток восстания явился реакцией на невыполнение обещанного, сопровождаемой выдвижением подробных требований. Дело дошло до так называемой операции, в ходе которой восстание было подавлено (а Новиков в тексте Бронской-Пампух погиб). Вот отрывок из этой вставной повествовательной линии:
527
Некоторые места повествования Бронской-Пампух демонстрируют заметные параллели с солженицынским. Это, в частности, совпадения в описании обстоятельств скорее второстепенных. Так, она упоминает, что в лагере была патефонная музыка и что проигрывали песню «Ходит по полю девчонка, / Та, в чьи косы я влюблен» (BP 432); у Солженицына тоже говорится о пластинках и цитируется та же песня (СА III 283).
Против заключенных Кингира [528] были брошены две тысячи тяжеловооруженных солдат и семь танков «Т-34». Тысяча шестьсот солдат вели огонь. С аэродрома готова была в любой момент подняться в воздух эскадрилья бомбардировщиков МВД – выкрашенных в серо-зеленый «дугласов». Пятьсот погибших, в том числе двести женщин, и сотни раненых – таков итог «операции» под руководством генералов Бычкова и Долгих. Операции, проведенной спустя год после смещения Берии, в то самое время, когда ЦК партии уже постановил ликвидировать лагеря и освободить большинство политзаключенных. Предводителей восстания, одним из которых был Николай Алексеевич Кузнецов [529] , приговорили к смерти и расстреляли (BP 436).
528
Казахский лагерь Кенгир Бронская-Пампух называет «Кингир», а Норильск, где тоже было восстание, – «Нарильск», что соответствует русскому произношению безударного «о». Редакторы, очевидно, не заметили этих ошибок.
529
Капитон Иванович (а не Николай Алексеевич) Кузнецов сыграл в восстании решающую роль как предводитель и переговорщик. И. И. Долгих был тогда начальником ГУЛАГа. Кузнецова не расстреляли, а приговорили к 25 годам в Карлаге и в 1960 году освободили.