Чтение онлайн

Авторы, родившиеся в более позднее время, однако тронутые опытом страданий старшего поколения, в своих рассказах и романах предстают готовыми обращаться к запечатленному в мемуарных текстах «чужому» опыту. Прежде всего это касается Данило Киша, которого чтение лагерных текстов (сам он упоминает таких авторов, как Солженицын, Евгения Гинзбург и особенно Карл Штайнер) вдохновило на ответное высказывание, фикционализирующее и тем самым преобразующее фактуальность свидетельских текстов. Вот как определяет стилистическую разницу между фактографией и художественной литературой Леона Токер:

Повторное прочтение текстов показывает, что соперничество между художественностью и свидетельствованием представляет для интерпретации более серьезные трудности, чем тексты авторов из непострадавшего поколения, которые, не будучи связаны долгом свидетельства, трансформируют заключенное в первоисточниках автобиографическое знание и открыто подчеркивают фикциональную сторону, как, например, это происходит у Киша и Сорокина, а в меньшей степени и в документальном романе Ролена.

В случае с Данило Кишем момент не-свидетельствования нуждается в дифференциации. Безусловно, опыта ГУЛАГа у него нет, однако он, родившийся в Суботице в семье венгерского еврея и православной черногорки, стал свидетелем резни в Нови-Саде, которую в 1942 году учинили над еврейским и сербским населением сторонники венгерской партии «Скрещенных стрел». Еще ребенком пережил он и бесследное исчезновение отправленного в Освенцим отца. Он знал о зверствах на тюремном острове Голи-Оток, творившихся в социалистической Югославии при Тито, и сам стал жертвой идеологических преследований после выхода сборника рассказов «Гробница для Бориса Давидовича». Сибирскую хронику Штайнера Киш называл бесценным источником, которым он (наряду с другими) пользовался при работе над собственным текстом [537] . Киш опирается на отдельные места штайнеровского текста, превращая их в целые повествовательные отрывки [538] . Штайнер, судя во всему, не обиделся на разительные изменения, внесенные Кишем в предоставленный материал, однако дал ему некоторые советы на случай переиздания.

«Противопоставляя» эго-документ Карла Штайнера «7000 дней в ГУЛАГе» [539] рассказам Киша из «Гробницы для Бориса Давидовича» [540] , необходимо не только учитывать напряжение между фактом и вымыслом, но и исследовать способы репрезентации, при помощи которых раскрывают в конечном счете общую тему лагерной реальности и извращения коммунизма два автора, принадлежащие к разным поколениям и обладающие разным опытом. И в сибирском отчете Штайнера, и в томе рассказов Киша различима аффективная «окраска» изложения, исходящая от соответствующей повествовательной инстанции (автобиографического рассказчика от первого лица, аукториального рассказчика). Оба автора прибегают к вызывающим эмоциональные реакции – сострадание, отвращение, ужас, растерянность – приемам в поле напряжения между этосом и пафосом, по-своему проявляющимися и у Штайнера, и у Киша. Правда, в случае с последним следует учитывать эксплицитно изложенную им поэтологию, которая содержит положения о выразительности и апеллирующей функции его текстов. На ужасы фактографических отчетов Киш отвечает обещанием их эстетического преодоления.

Гарантированная перспективой от первого лица документальность записок Штайнера связана с этосом сообразности и соответствующей стилистикой. Сборник рассказов Киша – художественный текст, перерабатывающий документальный материал Штайнера с использованием приемов, обеспечивающих мощную апеллирующую функцию. Как показывает история рецепции штайнеровского отчета о ГУЛАГе, такой силы воздействия он достигает как раз при помощи стилистической сдержанности в сочетании со скрупулезной точностью описания. Киш, стремясь соответствовать своей концепции «по-этики» [541] , сосредоточенной на оптимальном соотношении реального и его обработки, старается избегать пафоса, например посредством иронического дистанцирования от изображаемого, отказа от доступности повествования, а также при помощи приемов литоты, эллипсиса или «недостаточной репрезентации». Штайнеровская точная реконструкция суда, допросов, попыток вырвать ложное признание, описания принудительного труда с использованием самых примитивных инструментов при температуре минус пятьдесят, холода, нар, бараков, тяжелых болезней, санчасти, врачей, охраны, доносчиков, политзаключенных и уголовников шокировали. Его отказ от проявления сильных чувств, описание невообразимых для читателя страданий, унижений, пыток в среднем стилистическом регистре (даже о собственном физическом и психическом опыте он говорит сдержанно) производили на читателей неизгладимое впечатление. Примером может послужить американская рецепция. Она затрагивала как содержание, так и способ изложения, причем подчеркивались «поразительная точность» и «намеренно сдержанная манера описания жизни в ГУЛАГе». Далее говорится:

Слово «обжигающий» (searing) напоминает об аристотелевском ekplexis – смятении, ошеломлении. «Шокирующие» (shocking) и «завораживающе» (haunting) опять-таки принадлежат к контексту «аффективной» рецепции. Решающую роль играет тот факт, что аффекты возникают благодаря передаваемому свидетельству очевидца, авторитету вызывающего доверие писателя, этосу убеждения. В «Гробнице» Киш отталкивается от определенных сюжетных элементов и групп персонажей штайнеровского текста, причем интересуют его не столько репортажи о лагерной рутине, сколько обрисованные в них события, такие как убийство, самоубийство, пытки и выбивание ложных признаний. Он подчеркивает важность этого сибирского отчета и один из рассказов посвящает автору – Штайнеру.

Ставку он, впрочем, делает на взаимодействие фальшивых и подлинных документов, играя на неоднозначности их статуса. В трактате о форме и художественных приемах под названием «Урок анатомии» (1978) говорится: «Литературные факты подкрепляются „историческим“ материалом, исторические – литературным» [543] . В сборнике поэтологических эссе Homo poeticus эта оппозиция исторического/литературного возобновляется и дополнительно заостряется в оппозиции подлинного/фальшивого:

Если между двумя единицами информации возникают «пробелы», следует заполнить их «прочной материей фантазии, материей, которая по убедительности равносильна документу» [545] . Согласно этой поэтике, фиктивный и аутентичный документы принадлежат к одному семантическому полю, причем вымышленное своей «большей аутентичностью» может даже превосходить подлинное. Эти аподиктические высказывания придают приверженности вымыслу значительный вес. Так же важно формулируемое Кишем в Homo poeticus понимание формы; здесь он говорит о

Он неоднократно признается в соответствующих «литературных навязчивых идеях» [546] . Это понимание формы имеет патетические черты, как бы обещая ту терапию, о которой говорилось в начале.

На терапевтический аспект такой концепции формы обращает внимание Иосиф Бродский. В предисловии к американскому изданию сборника рассказов Киша (1980) он под явным впечатлением от этого текста пишет: