Лагерь и литература. Свидетельства о ГУЛАГе
Шрифт:
27. Неправильный жанр: Ванда Бронская-Пампух
В имеющем форму романа «отчете» Ванды Бронской-Пампух «Без меры и конца» (Ohne Mass und Ende, 1963) структура трех поколений играет, напротив, конститутивную роль.
Первое поколение, которого коснулись аресты и расстрелы, – поколение родителей автора. Ко второму принадлежит собственно автор – Ванда Бронская-Пампух. После расстрела родителей ее, дочь старых польских коммунистов, арестовывают за антисоветские высказывания в Москве, куда она приехала в 1931 году по идеологическим причинам вместе с мужем Бернхардом Пампухом, и ссылают в Магадан на восемь лет принудительных работ. Третье поколение в книге – поколение дочери, рожденной в лагере от связи с другим заключенным. Там ребенок и умирает. Другую дочь, родившуюся в Москве в 1934 году, Ванде Бронской после освобождения с Колымы удается перевезти в Польшу, оттуда – в ГДР, а затем в ФРГ. К этому третьему поколению также принадлежат родившиеся в ФРГ близнецы Ева и Томас. Томас не раз обращался к творчеству матери, последний раз – в рамках финансированной фондом Роберта Боша поездки в Восточную Сибирь, ставшей поводом вспомнить ее роман и факты ее жизни. В магаданском отчете Томаса Пампуха, опубликованном в «Тагесцайтунг» 28 ноября 2016 года под названием «Поиск следов в Восточной Сибири. Путешествие в город ГУЛАГа», подчеркивается автобиографический аспект. Описывая Магадан с его нормальной для российского города XXI века жизнью без видимого отпечатка местной истории, Пампух пытается вспомнить лагерное прошлое этого места. Но в разительно переменившемся городе с новой архитектурой и бьющей ключом жизнью эти мемориальные усилия явно не играют никакой роли и не находят отклика у опрошенного населения, частично принадлежащего уже к поколению правнуков. Ему удается хотя бы посетить музей с выставками «Дальстрой» и «Колыма 1932–1956», а на карте ему показывают Эльген, где долго держали в заключении его мать, – в том же лагере провела несколько лет и Гинзбург [519] . На холме над городом, сообщает Пампух, высится 15-метровая статуя работы Эрнста Неизвестного «Маска Скорби». Ее установили в 1996 году, спустя десятки лет после пребывания здесь Гинзбург и Бронской-Пампух [520] .
519
Томас Пампух не упоминает здесь книгу Гинзбург и не ссылается на ее описание Магадана.
520
Путевые заметки Пампуха похожи на отчеты о путешествиях на Соловки, в которых тоже всегда учитывается прошлое, но и настоящее изображается так ярко, что люди начинают задумываться о поездке (этот «туристический жанр» путешествий по местам катастроф называют dark-tourism). Однако его отчет все-таки определяется знанием о восьмилетнем заключении матери и ее тексте, чью фактографическую основу он вкратце пересказывает для читателей «Тагесцайтунг», тем самым резюмируя невымышленную составляющую книги.
Ил. 36. «Маска Скорби», Магадан
Выбрав романный жанр, Бронская-Пампух отдала предпочтение художественности и, соответственно, «законной» возможности переплетения факта и вымысла. Для этого текста проблема жанра особенно актуальна: речь о личном опыте, а также о конкретной истории родителей и попытке представить собственный опыт под видом чужого. Смешение «повествования», переписки и дневника, которые сочетаются в этом романе, затрудняет интерпретацию главного «посыла» текста как изложения реальной лагерной судьбы. Истории родителей [521] Бронская-Пампух преподносит не с дочерней точки зрения от первого лица (как это делает в автобиографии «Руки моего отца» Ирина Щербакова, от первого лица излагающая семейную историю от поколения прабабушки до собственных детей), так как важна для нее не столько двойная роль автора-рассказчика, сколько «повествовательная интерпретация» историй жизни родителей с моментами напряжения (включая эмоциональные драмы) и реконструкция исторических событий до и после революции. Ее собственная роль спутницы матери вплоть до ареста последней, с одной стороны, и жертвы лагерей – с другой до определенной степени растворяется в этом зашифрованном контексте. Правда, аукториальное повествование часто прерывается голосами, говорящими от первого лица, – как в лагерной переписке и особенно в дневнике; в виде несобственно-прямой речи и внутренних монологов передаются физические и психические впечатления появляющихся по ходу повествования действующих лиц, а магистральная повествовательная инстанция, соответственно, иногда отступает на второй план. Несмотря на хронологически выстроенную композицию из трех поколений, события представлены одновременно двумя-тремя повествовательными линиями, сменяющими друг друга в виде отдельных отрывков, так что историю Ядвиги прерывает и дополняет история Нины, а последнюю – история Виктории.
521
Мать Ванды Бронской Хелена (еще в варшавский период попавшая под наблюдение охранки) в двадцатые годы занимала руководящую должность в советском торговом представительстве в Берлине, а впоследствии отвечала за работу химического комбината в Свердловске, где в 1937 году была, невзирая на достигнутые успехи, арестована. Отец Мечислав Бронский, высокопоставленный старый большевик, в 1917 году сопровождавший вождя своей партии на поезде через воюющую Германскую империю до самого революционного Петербурга, сначала становится заместителем наркома торговли и промышленности, в 1920–1922 годах – советским полпредом в Вене, где женится на Сюзанне Леонгард, матери Вольфганга Леонгарда, затем – старшим научным сотрудником Института экономики Академии наук СССР; в 1937 году арестован, в 1938-м осужден за участие в террористической организации и расстрелян на Коммунарке (расстрельном полигоне, где в годы политических репрессий были казнены и захоронены тысячи человек). Сосланная в Воркуту Сюзанна Леонгард описала свой опыт в книге «Украденная жизнь: судьба политэмигрантки»: Leonhard S. Gestohlenes Leben: Schicksal einer politischen Emigrantin. Frankfurt a. M., 1956. Подробностей расстрела матери – Хелены Бронской – выяснить не удалось.
Судьбы трех поколений определяются перипетиями не только политическими, но и любовными [522] . Предыстория включает предпринимаемую Бронской-Пампух реконструкцию кануна революции: родители ведут подпольную работу в Цюрихе, затем нелегально действуют в Польше, подвергаются арестам. Направление будущему задает решение матери следовать своему коммунистическому «призванию» не в советском торгпредстве в Берлине, а в самой Земле обетованной. Но решающим для реальных обстоятельств и действий становится осуществление власти партией. Атмосферу прокатившейся по Советскому Союзу в ходе сталинских чисток волны арестов Ванда Бронская-Пампух, в то время работавшая в московской редакции, передает устами Нины (но по сути – как свидетель): из ее окружения пропадают родители, друзья и знакомые. Затронувшие ее лично арест и казнь матери – тоже часть сталинских чисток. Реконструкция ареста, заключения в камере, допросов и увода на расстрел стилистически перекликается с историей Рубашова у Кёстлера. Мать, как мы узнаем из текста, явно не поддалась давлению следователей и ни в чем не призналась, поэтому ее участь пока не решена. Попытки дочери и второго мужа арестованной узнать о ее положении и добиться прояснения «недоразумения», приведшего к ее аресту, через наркома иностранных дел Максима Литвинова остаются тщетными. В качестве комментария к этой пугающей всех ситуации она приводит соответствующую идеологическую дискуссию между отцом и отчимом:
522
Ср.: Коллонтай А. М. Любовь трех поколений. Пг., 1923, – текст, явных отсылок к которому у Бронской-Пампух нет.
Ежи что-то настойчиво втолковывал Зыгмунту; один раз Нинка услышала громкий возбужденный голос Зыгмунта: «А вы и смотрели! Вы, московские, всё и допустили! Мы-то там у себя не имели ни малейшего понятия, где уж нам было предотвратить». – «Он не любит поляков», – сдержанно возразил Ежи. – «Поляков? Это кто поляк – Пятаков? Бухарин поляк? Рыков поляк? Ну и чушь ты мелешь! Ясно же: он свихнулся, а вы позволили сумасшедшему нами править!» (BP 194)
В уста Ядвиги Бронская-Пампух вкладывает внутренний монолог, комментирующий опыт допросов и заключения в камере: «Я ничего не подписала, ничего у них не вышло, несмотря на желчную колику <…> Чудом вынесла, ни дух перевести, ни воды попить! Потом я, видно, лишилась чувств» (BP 206). Окончание сцены перед расстрелом (она выдержана в несобственно-прямой речи) ясно отсылает к кёстлеровскому образцу:
Она чувствует удар в грудь. Лицо солдата плывет, превращаясь в то, другое, годами взиравшее на нее со всех стен. Она со стоном хватается за грудь. Лицо Сталина разрастается до гигантских, во весь потолок подвала, размеров – и, темное, рушится на нее (BP 209).
События вокруг ареста Нины как дочери старых польских коммунистов, допросы и приговор к восьми годам принудительных работ на Колыме автор опускает, продолжая повествование путешествием на «Дальстрое» во второй части под названием «Нина». Впрочем, последняя, теперь и сама ставшая жертвой, вспоминает о тюрьме (тоже в несобственно-прямой речи):
Смерти она жаждала уже в Таганке, услышав первый ночной концерт в камерах для допросов прямо под ними. Конечно, Таня, маленькая учительница русского языка, подготовила ее и к этому, но все равно она была раздавлена. НКВД пытает! <…> Они избивали, вырывали ногти, подвешивали арестанта вниз головой, как фашисты, точь-в-точь как фашисты! <…> Партия уничтожала своих же, вернейшие кадры, преданнейших слуг. Все было бессмысленно, безумно, безнадежно (BP 220).
Среди уже упомянутых черт сходства с «путевыми впечатлениями» Гинзбург на «Джурме» следует назвать и сексуальные утехи разнузданных уголовниц, невыносимые для слуха и обоняния Нины, которую страшно тошнит; они принадлежат к худшим ее воспоминаниям о том корабле, но смягчаются удивительными впечатлениями противоположного рода, например поведанной «нежным грудным голосом» историей о тепле, солнце, воде, зеленых горных склонах, кустах, белых домишках, которая завершается словами: «Я одна и счастлива, и ничего мне больше не надо». Она узнает, что рассказчица – налетчица-убийца.
Спасибо тебе, налетчица-убийца, подумала Нина. Спасибо за твой рассказ. Да будет Колыма к тебе милосердна и пощадит твои больные легкие за то, что в нужный момент ты напомнила мне о Кавказе.
Она вспоминает первое впечатление от Колымы после схода на берег:
Резкий свет, сверкающая белизна и крепкий морозец ударили им в лицо, когда они выбирались из люка. Перед ними, куда хватало глаз, высились заснеженные округлые холмы. Узкая полоска земли причала, немногочисленные сараюшки и витая тропинка в гору слепили такой белизной, что смотреть было больно. Надо всем раскинулось бледно-голубое безоблачное небо. Пейзаж состоял преимущественно из снега и льда, суровый и неприступный, однако великолепный в своем сияющем блеске. Призрачно-безмолвный из-за окаменевшей от мороза природы, он завораживал и вместе с тем вселял страх (BP 224).
От природы взгляд переходит к высаженным на берег людям; вот они образуют процессию, которая медленно приходит в движение:
То была пестрая процессия молодых и старых, красивых и безобразных женщин, которая теперь в сопровождении конвоя покидала бухту и углублялась в снежную пустыню суши. Учительницы шли рядом с проститутками, актрисы – с убийцами, крестьянки – с женами функционеров. На них был драный каракуль или потертые тулупы, иностранные суконные пальто или тонкие хлопчатобумажные платьица. Одни тащили большие узлы и чемоданы, другие шли полностью налегке, сунув пустые руки в карманы. Общим для всех был только серый цвет лица (BP 224).
В Магадане ее определяют в уборщицы, и она переживает опасную (ей угрожают ножом) попытку изнасилования. Затем ее отправляют расчищать снег – эта работа приносит ей странный визуально-акустический опыт, спонтанно напоминающий о рассказе Джека Лондона «Клондайк». Джека Лондона цитируют и другие авторы; по-видимому, в 1930-е годы его приключенческие рассказы о золотой лихорадке были еще настолько актуальны, что в связи с колымскими золотыми приисками мысль о «Клондайке» напрашивалась сама собой (обращает на себя внимание и созвучность кло/кол). Особенно ярко это проявилось в тексте Бронской-Пампух, изображающей впечатление героини как некое видение:
Вдруг они услышали крики. В группе заключенных, занятых расчисткой снега, возникло движение. Нина подняла глаза. Вниз по шоссе следовал санный караван с собаками. Упряжки из восьми и более пар приземистых лохматых псов тянули за собой длинные узкие сани (BP 234).
Это ощущение сказочности теряется, когда она больше узнает о колымском золоте:
Теперь она уже не сравнивала Магадан с Клондайком, а Колыму – с Аляской. И забыла о Джеке Лондоне. <…> Никифоров сказал золото, а прозвучало это как смерть. Смерть, которую несло золото Колымы, не предварялась ни радостью обладания этим золотом, ни жаждой завладеть им. Ни для кого из тех, кто его добывал, оно не имело никакой ценности, от него веяло только страхом и ужасом (BP 235).