Чтение онлайн

— Ты сегодня герой, — промурлыкала она, не поднимая головы. Голос сонный, довольный, с ленивыми кошачьими интонациями. — Купил дом. Спас меня от скуки. Накормил ужином. Даже с риелтором не поругался, хотя он заслужил.

— Заслужил за что?

— За то, что пытался продать нам нечищеный дымоход за полтора миллиона. Он вообще видел видел этот дымоход? Там, по-моему, птицы свили гнездо. Может быть, несколько поколений птиц. Целая птичья династия.

Я усмехнулся. В голове было пусто и легко. Ни дифференциальных диагнозов, ни ментальных следов, ни тактических расчётов. Просто женщина рядом, просто её голос, просто вечер.

— Думаю, — продолжила Вероника, и её пальцы нашли мою ладонь на сиденье, переплелись с моими, — ты заслужил награду. За всё сразу. За дом, за терпение, за то, что не сбежал от моего торга.

— Какую награду?

— Узнаешь дома, — она подняла голову и посмотрела на меня, и в полумраке салона я поймал блеск её глаз. Лукавый, тёплый. — Я кое-что купила на прошлой неделе. Шёлковое. Бордовое. С кружевом.

— Пеньюар?

— Угу.

— Бордовый?

— С кружевом, — подтвердила она, игриво махнув бровью. — Ты глухой или хочешь, чтобы я повторила для таксиста?

Таксист, седой мужчина с внушительным затылком, сосредоточенно смотрел на дорогу и всем своим видом демонстрировал, что ничего не слышит.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Впервые за долгое время… нет, не так. Впервые вообще, в обеих жизнях, я чувствовал это тихое, глубинное удовлетворение.

Не адреналиновый всплеск от удачной операции. Не облегчение после спасённого пациента. Не ощущение победы.

Просто счастье. Рядом женщина, которая любит меня. У нас будет дом. Завтра будет новый день, в котором не нужно никого спасать.

Хотя бы один такой день.

Телефон завибрировал в кармане.

Я не сразу среагировал. Вибрация была привычной, почти фоновой, и первые две секунды мозг честно пытался её проигнорировать. Вечер, заслуженный отдых, пеньюар с кружевом. Кто бы ни звонил, это может подождать.

Не может.

Что-то в ритме вибрации, в её настойчивости, в том, что звонок не прекращался после четвёртого гудка. Я достал телефон. Экран высветил имя: «Семён Величко».

Палец скользнул по экрану, принимая вызов, раньше, чем я успел осознать движение. Рефлекс. Семён не звонил по пустякам. Семён присылал сообщения, писал в мессенджер, оставлял голосовые. Звонил он только когда…

— Илья…

Голос Семёна был голосом человека, который держится из последних сил.

— Илья, тут… Дядя Леопольд… Мой дядя… Он в Центре, его привезли, барон привёз, мы приняли, а я… Он умирает. Сосуды лопаются, мы не можем… Кожа как стекло, любое прикосновение, всё рвётся, полиорганная… Зиновьева говорит… Тарасов поставил подключичку, но… Мы не знаем, что это… Я не могу…

Сбивчиво, рвано, с провалами, в которых слышалось только тяжёлое дыхание. Семён не плакал, нет. Это было хуже. Это был человек, который очень хотел плакать, но запретил себе, и теперь этот запрет выходил боком, ломая речь на куски.

— Семён, — сказал я. Ровно. Твёрдо. Тем голосом, которым разговариваю в реанимации, когда всё летит к чертям, а персоналу нужен якорь. — Слушай меня. Я еду. Буду через пятнадцать минут. До моего приезда ничего инвазивного. Никаких новых доступов, никаких зондов, никаких пункций. Только поддержка жизни. Инфузия, вазопрессоры, кислород. Держите давление и сатурацию. Всё, что можно стабилизировать без вмешательства, стабилизируйте. Что нельзя — не трогайте. Ты понял?

Пауза. Вдох. Выдох.

— Понял.

— Молодец. Жди.

Я нажал «отбой» и посмотрел на Веронику. Она уже не лежала на моём плече. Сидела прямо, собранная, глаза серьёзные. Она слышала. Не слова Семёна, но мой голос и тон. Этого было достаточно. Фельдшер скорой помощи не нуждается в пояснениях, когда слышит командный голос лекаря.

— Пеньюар отменяется, — сказал я. — Разворачиваемся в Центр. Быстро.

Вероника даже не вздохнула. Наклонилась к водителю:

— Уважаемый, нам в Центральную Муромскую больницу. Срочно.

Таксист глянул в зеркало заднего вида, оценил наши лица и молча вдавил газ.

В шоковой палате Диагностического центра происходило то, чего не описывают в учебниках и чему не учат на лекциях. Потому что учебники пишут для ситуаций, где лекарь знает, с чем имеет дело.

Здесь никто не знал.

Леопольд Величко лежал на каталке, и его тело предавало само себя. Медленно, системно, с какой-то жуткой последовательностью, словно внутри работал невидимый таймер обратного отсчёта.

Сначала он захрипел. Трубка ИВЛ стояла правильно, аппарат качал воздух исправно, но хрип шёл не из лёгких. Изо рта. Из-под трубки, из пространства между металлом и слизистой.

Потом пошла кровь.

— Рвота «кофейной гущей»! — Зиновьева отбросила планшет и метнулась к пациенту. — Желудочное кровотечение! Аспирация! Отсос, быстро!

Коровин подключил электроотсос, и тонкий катетер нырнул в рот пациента, с хлюпаньем вытягивая бурую жидкость. Её было много. Слишком много для того, чтобы списать на мелкие эрозии. Что-то серьёзное, что-то глубокое, какой-то крупный сосуд в стенке желудка, который решил капитулировать вслед за остальными.

— Зонд Блэкмора! — скомандовала Зиновьева. — Нужна тампонада! Остановим кровотечение баллоном!

Тарасов, который уже протянул руку к набору на стойке, замер на полпути. Его лицо, обычно непроницаемое, как гранитная стена, дрогнуло. Пальцы сжались и разжались. Секунда колебания, не больше, но для Тарасова, привыкшего действовать мгновенно, это была целая вечность.

— Нельзя, — сказал он глухо. — Пищевод тоже стеклянный. Мы проведём зонд, раздуем баллон, и стенка пищевода лопнет, как мыльный пузырь. Перфорация. Медиастинит. Смерть в течение часа.

— Тогда что?! — Зиновьева развернулась к нему. — Гемостатики?

— Уже капаем. Транексам, этамзилат, витамин К. Тромбоциты шестьдесят две тысячи, свёртывание на нуле. Гемостатики работают через систему, а система сломана. Всё равно что заклеивать пластырем трубу, из которой хлещет вода.

Ордынская стояла в углу палаты, привалившись к стене. Бледная настолько, что казалась прозрачной, с мокрыми от пота висками и ввалившимися глазами. Биокинетический барьер, который она удерживала во время постановки подключичного катетера, высосал из неё всё, что было. Она еле стояла на ногах.