Чтение онлайн

— Убери скальпель, — сказал я. Тихо. Но так, что Тарасов вздрогнул. — Сейчас же.

Его зрачки были расширены до предела, радужка превратилась в тонкое кольцо вокруг чёрных колодцев. Адреналин. Боевой режим, фронтовой рефлекс: пациент не дышит, действуй. Сейчас или никогда. Режь.

— Он не дышит! — Тарасов не убирал скальпель. Не из упрямства, а из-за того же адреналина, который не позволял расцепить пальцы. — Сатурация шестьдесят! Гортань перекрыта! Я не могу интубировать, язык забил всё, как пробка! Единственный путь к воздуху через шею!

— Сделаешь разрез, — я подошел, сжал его запястье и отвёл руку в сторону, мягко, но неотвратимо, — и он захлебнётся собственной кровью через пять секунд. Не через минуту. Через пять секунд, Глеб. Сосуды — труха. Ты сам это видел.

Тарасов смотрел на меня. Я смотрел на него. Две секунды, в которые уместилось всё: его опыт, мой опыт, скальпель, пациент, сатурация шестьдесят процентов и падающая.

Он разжал пальцы. Скальпель лязгнул о лоток.

— Тогда что? — хрипло спросил он. — Как?

Я скинул пальто и уже был у изголовья. Занял его место, отодвинув плечом, и в этом движении не было грубости, только скорость. Секунды. Каждая секунда без кислорода — мёртвые нейроны. Шестьдесят процентов сатурации. Мозг начинает умирать.

— Зиновьева, буж! — бросил я через плечо. — Самый тонкий, какой есть. Коровин, сюда! Дави на перстневидный хрящ! Приём Селлика, двумя пальцами, сильно!

Зиновьева метнулась к стойке. Руки у неё не дрожали. Вообще. Я отметил это мельком, на задворках сознания, и мысленно поставил ей жирный плюс. Под давлением она превращалась не в студентку, а в хирургическую медсестру, точную и быструю. Молодец. Потом скажу. Если будет «потом».

Я быстро сполоснул руки.

Буж лёг в мою ладонь.

Тонкий, гибкий, как проволока в пластиковой оболочке. Проводник, по которому можно нанизать интубационную трубку. Если найдётся щель, куда его протиснуть.

Большое «если».

Коровин встал справа, положил два пальца на шею пациента, нащупал перстневидный хрящ и надавил. Гортань сместилась назад, прижимая пищевод к позвоночнику. Классический приём, предотвращающий аспирацию и улучшающий визуализацию голосовых связок. Если, конечно, есть что визуализировать.

Я взял ларингоскоп. Клинок третий номер, изогнутый, Макинтош. Привычная тяжесть в руке, привычный холод металла. Левая рука на нижней челюсти, тяну вверх и вперёд. Клинок скользнул между зубами.

И я увидел, с чем имею дело.

Язык.

Это был уже не язык. Мясистая, раздутая масса, заполнившая ротовую полость целиком, от стенки до стенки, от зубов до нёба. Плотная, твёрдая, деревянная. Я нажал клинком, пытаясь отжать её к нижней челюсти, и ощутил сопротивление, от которого по спине пробежал холод. Как будто давишь на резиновый мяч, набитый песком. Ткань не поддавалась. Не отжималась. Не уступала.

Голосовой щели не было видно. За распухшей массой языка, за набухшими стенками глотки, за отёком мягкого нёба — ничего. Сплошная стена тёмно-багровой ткани, блестящей от слюны и крови.

— Вижу край надгортанника, — пробормотал я сквозь стиснутые зубы. Не для команды. Для себя. Чтобы удержать мозг в режиме работы, не дать ему соскользнуть в панику, которая пряталась где-то за рёбрами и ждала своего часа. — Самый кончик. Еле видно. Ещё чуть-чуть…

Левой рукой я усилил тракцию, вытягивая нижнюю челюсть вверх до предела. Правой вслепую направил буж в ту крохотную щель, которую едва угадывал за стеной отёка. Пальцы работали по памяти, по тактильному опыту сотен интубаций в прошлой жизни. Анатомия не лжёт. Голосовая щель там, где ей положено быть. Она никуда не делась. Она просто завалена.

Буж коснулся чего-то. Скользнул. Провалился на миллиметр. Упёрся. Я изменил угол, подкрутил запястье, ощупывая дорогу кончиком проводника. Плотная ткань, ещё плотнее, ещё… провал. Буж прошёл. Я почувствовал характерные щелчки: кончик проводника прыгал по кольцам трахеи, как палец по клавишам рояля. Внутри. Он внутри.

— Есть, — выдохнул я. — Трубку. Шестёрку. Самую тонкую.

— Шестёрки нет, — голос Зиновьевой. Быстрый, без паники. — Шесть с половиной.

— Давай шесть с половиной, чёрт с ней.

Трубка оказалась в моей руке через секунду. Я нанизал её на буж и начал проталкивать. Ощущение было кошмарным: трубка шла тяжело, с сопротивлением, которого в норме быть не должно. Ткани вокруг голосовой щели не пружинили, не раздвигались, а сжимали трубку, как тиски. Жёсткие, ригидные и неживые. Не слизистая, а что-то, во что слизистая превратилась.

Я провернул трубку на девяносто градусов. Приём, который сам придумал ещё в прошлой жизни, когда работал в приёмном покое городской больницы номер семь и интубировал пьяных бандитов с переломами челюсти. Разворот трубки уменьшает сопротивление на уровне голосовых связок, позволяя протиснуться через более узкий просвет. Не в учебниках. В жизни.

Трубка прошла.

Я вытащил буж, подсоединил коннектор. Пальцами левой руки проверил манжету, раздул её шприцем.

— Манжета раздута. Подключай мешок.

Коровин уже держал мешок Амбу. Подсоединил к трубке и сжал. Раз. Два. Три. Грудная клетка пациента судорожно дёрнулась. Поднялась. Опала. Поднялась снова.

Воздух шёл.

— Сатурация, — сказал я, не оборачиваясь.

— Пошла вверх, — голос Зиновьевой, и в нём дрожало что-то, чего я раньше не слышал. Облегчение. Нет, не облегчение. Благодарность. — Шестьдесят восемь… семьдесят два… семьдесят пять… восемьдесят.

Я выдохнул через стиснутые зубы. Лёгкие саднило, и я вдруг понял, что не дышал последние тридцать секунд. Забыл. Бывает. Когда пациент не дышит, лекарь тоже забывает.

Команда выдохнула следом за мной.

Первый раунд.

Сатурация ползла вверх: восемьдесят пять, восемьдесят восемь, девяносто. Стабилизируется. Кислород поступает, мозг получает питание, сердце качает. Пока.

Ключевое слово — «пока».

Потому что воздух — это полдела. Воздухом не лечат. Воздух просто покупает время. Минуты, может быть, час. А потом эта болезнь, этот невидимый враг, который превращает живые ткани в хрупкое стекло, доберётся до сердца. До почек. До всего, что ещё работает.

И тогда никакой буж не поможет.

Я отступил от изголовья. Выпрямился. Размял пальцы, затёкшие от хватки на ларингоскопе. И наконец посмотрел на пациента.

Леопольд Величко выглядел так, как выглядит человек, которого изнутри пожирает что-то чужеродное.

Я стоял у каталки и осматривал его методично, без спешки, давая себе те пять минут тишины, которые нужны диагносту для работы. Команда молчала. Мониторы пищали ровно. Сатурация девяносто два, давление восемьдесят на пятьдесят пять, пульс сто десять. Плохо, но стабильно. Относительно.