Чтение онлайн

— Я чувствую, — прошептала она, и голос прозвучал так, будто шёл издалека, из глубины колодца. — Там внутри… всё жёсткое. Негнущееся. Неживое. Сосуды… они как трубочки из хрусталя. Красивые, но мёртвые. Ткань вокруг них тоже… деревянная. Как будто что-то высасывает из неё жизнь. По чуть-чуть, клетка за клеткой.

— Высасывает что? — Зиновьева повернулась к ней. — Конкретнее. Что разрушается?

— Не знаю, — Ордынская покачала головой. — Я биокинетик, не гистолог. Чувствую текстуру, не химию. Но оно живое. То, что разрушает. Не яд, не токсин. Что-то… активное. Как будто организм сам себя разбирает на части.

Дверь палаты распахнулась, и Семён влетел внутрь с красными глазами и телефоном в побелевших пальцах. Его лицо было мокрым, хотя он точно не плакал. Пот. Или вода из умывальника в коридоре, которой он пытался привести себя в чувство.

— Что?! — он метнулся к каталке, к мониторам, к цифрам на экране. — Давление?! Почему упало?! Что за кровь?! Вы что, ничего не делаете?!

— Семён… — начала Зиновьева.

— Делайте что-нибудь! — он перешёл на крик, и голос сорвался на верхней ноте, треснул, как перетянутая струна. — Он умирает! Вы это видите?! Он умирает прямо сейчас, а вы стоите!

— Мы не стоим, — Зиновьева не повысила голос. Она вообще ни разу за весь вечер не повысила голос, и этот ровный, неколебимый тон действовал на окружающих сильнее любого крика. — Мы делаем всё, что можем. Гемостатическая терапия, инфузия, вазопрессоры, кислород. Давление держим фармакологически.

— Этого мало!

— Да, — согласилась она. — Мало. Потому что мы не знаем, что лечим. Каждое вмешательство в его организм несёт риск убить его быстрее, чем болезнь. Зонд порвёт пищевод. Новый катетер порвёт вену. Эндоскоп повредит слизистую. Мы в ловушке, Семён. Любое действие опасно. Бездействие тоже. И пока мы не поймём, что разрушает его сосуды на клеточном уровне, мы можем только поддерживать витальные функции и ждать. Где Разумовский? Ты набрал его?

— Он едет. И сказал ждать. Только ждать чего?! — Семён задохнулся. — Пока он умрёт?!

Тишина. Монитор пищал ровно, настойчиво, безразлично. Цифры на экране менялись, и ни одна из них не вселяла оптимизма.

— Ждать Илью, — тихо сказала Ордынская.

Семён обернулся к ней. Потом обратно к Зиновьевой. Потом к Тарасову, который молча стоял у изголовья, держа в руках ларингоскоп на случай повторной остановки. Читал по их лицам то, что они не говорили вслух: мы делаем всё, что можем. Этого недостаточно. Нам нужен Разумовский.

Монитор пискнул иначе. Не ровным ритмом пульса, а тревожным, прерывистым сигналом. Кривая сатурации, которая последние десять минут ползла вниз, провалилась ниже восьмидесяти.

— Сатурация семьдесят восемь! — Зиновьева бросилась к монитору. — Падает!

Пациент на каталке захрипел. Грудная клетка судорожно поднялась и опала. Поднялась снова, слабее. И замерла.

— Апноэ! — Тарасов уже был у головы пациента. Ларингоскоп в правой руке, трубка в левой. — Дыхание остановилось! Переинтубирую!

Он наклонился, раскрыл клинок ларингоскопа, потянул за нижнюю челюсть, чтобы открыть рот.

Челюсть не поддалась.

Тарасов нахмурился, усилил нажим. Привык работать с травматиками, с ригидными шеями, с тризмом жевательных мышц. Но тут было иначе. Рот не открывался не из-за спазма мышц. Что-то физически мешало, что-то внутри.

Он заглянул между зубов и отшатнулся.

— Язык, — выдохнул он. — Мать твою. Язык. Он огромный. Распух втрое. Заполнил всю ротовую полость, перекрыл глотку.

Макроглоссия. Семён стоял рядом и видел: из-за стиснутых зубов пациента выпирала багровая масса, раздувшаяся, глянцевая, как будто язык вдруг решил занять всё доступное пространство. Воздух не проходил. ИВЛ не помогала. Трубка стояла правильно, но толку от неё было ноль, если выше трубки глотка была забита плотной, отёчной тканью.

— Трахеостомия! — Зиновьева отреагировала мгновенно. — Обходим верхние дыхательные пути. Режь горло, Глеб!

Тарасов уже потянулся к хирургическому набору. Скальпель лёг в ладонь привычно, как продолжение руки. Он повернулся к пациенту, нащупал кадык, отмерил перстневидный хрящ, приложил лезвие к коже шеи…

И остановился.

— Не могу, — сказал он.

Зиновьева уставилась на него.

— Что значит «не могу»?!

— Сосуды, — Тарасов не убирал скальпель, но и не резал. Лезвие замерло в миллиметре от кожи. Его рука не дрожала. Она просто не двигалась. — Разрез через подкожную клетчатку и мышцы шеи. Десятки мелких сосудов, которые в норме прижигаются коагулятором или перевязываются за секунды. У этого пациента каждый из них лопнет, как лопались все остальные. Артериолы, венулы, капилляры. Всё сразу. Это будет не кровотечение. Фонтан! Из каждой точки разреза. Одновременно. Я физически не успею коагулировать быстрее, чем они будут рваться. Он истечёт кровью на столе за две минуты.

— Тогда Ордынская! — Зиновьева обернулась. — Биокинез! Как с подключичкой!

Ордынская попыталась оторваться от стены. Сделала шаг и покачнулась. Коровин поймал её за локоть.

— Не могу, — еле слышно. — Пустая. Резерв на нуле. Извините…

Сатурация на мониторе мигала красным: семьдесят два.

— У нас минута, — Тарасов посмотрел на Зиновьеву. Потом на скальпель в своей руке. — Может быть, полторы. После этого необратимое повреждение мозга. Я могу попробовать резать и прижигать одновременно. Шанс выжить маленький. Но он больше нуля.

— Режь, — сказала Зиновьева.

Тарасов повернулся к пациенту.

Семён видел всё как в замедленной съёмке. Скальпель в руке Тарасова, лезвие у горла дяди Леопольда, натянутая серая кожа, под которой проступали набухшие вены, похожие на корни дерева. Тарасов примерился, выдохнул, напряг кисть.

— НЕЕЕТ!!!

Крик вырвался сам. Семён рванулся вперёд, не зная сам, что собирается делать. Оттолкнуть? Перехватить руку? Закрыть собой?

Двери шоковой палаты распахнулись с таким грохотом, что зазвенели стёкла в шкафу с инструментами. В проёме, в коридорном свете, в расстёгнутом пальто и без шапки, с красным от мороза лицом и глазами, которые за долю секунды охватили всю палату, стоял Илья Разумовский.

— СТОЯТЬ!!! — рявкнул он, и голос заполнил палату, как ледяная вода заполняет трюм. — НЕ РЕЗАТЬ!!!

Он бросился к каталке и перехватил руку Тарасова. Не грубо, не рывком, а точным, цепким движением, сомкнув пальцы на его запястье выше перчатки.

— Убери скальпель, — сказал Илья тихо, глядя Тарасову в глаза. — Убери. Сейчас.

Тарасов смотрел на него. Потом на пациента. Потом снова на Илью.

— У него нет воздуха, — процедил он. — Сатурация…

— Вижу, — оборвал Илья. — Убери скальпель.