Чтение онлайн

Тарасов кивнул.

Взял с полки тюбик хирургического клея и упаковку стерильных стрипов. Начал работать: стянул края раны пластырями, осторожно, миллиметр за миллиметром сводя ткани друг к другу. Не прижимая и натягивая, только обозначая контакт. Потом нанёс клей поверх. Тонкой полоской, как художник наносит последний штрих. Клей схватился, зафиксировал.

Сверху легла давящая повязка. Марля, бинт, эластичная лента. Аккуратно, без лишнего давления. Достаточно, чтобы прижать подкожные сосуды, но не настолько, чтобы раздавить и без того хрупкие ткани.

— Готово, — сказал Тарасов, отступая.

Мы оба посмотрели на монитор. Зелёные кривые на экране двигались ровно, без резких скачков и провалов.

Давление: восемьдесят пять на пятьдесят. Стабильно низкое, но стабильно. Пульс: сто шесть. Сатурация: девяносто три. Кривая ЭКГ ритмичная, без экстрасистол, без блокад.

Живой. Относительно стабильный. На аппарате, на вазопрессорах, на ИВЛ, с катетером в вене, которая держится на шёлковой нитке и молитве, но живой.

Я стянул перчатки.

Они сошли с рук с влажным чмоканьем, оставив после себя мокрые, сморщенные пальцы, пахнущие латексом и кровью. Бросил в ведро. Посмотрел на свои руки. Дрожат. Мелко, почти незаметно, но дрожат. Адреналин уходит, и тело начинает предъявлять счёт за те полчаса, которые я провёл на грани.

— Зиновьева, — повернулся я к ней. — Контроль каждые пятнадцать минут. Объём плазмообмена — полтора литра. Замена донорской плазмой, размороженной. Скорость минимальная, ориентир на давление. Если систолическое просядет ниже семидесяти — останавливай процедуру, болюс коллоидов, и зови меня. Я буду в ординаторской.

— Коровин, останешься с ней. Наблюдение за повязкой на бедре. Любое промокание — сразу мне. Капельница, вазопрессоры, кислород без изменений. И…

Я помедлил. Посмотрел на Ордынскую, которая сидела на стуле у стены и выглядела так, будто её выжали и развесили сушиться. Бледная, с запёкшейся кровью под носом, с закрытыми глазами. Она не спала, но и бодрствованием это назвать было сложно.

— Ордынская. Ты сделала всё, что могла. Даже больше. Иди, отдыхай.

Она открыла глаза, посмотрела на меня мутным взглядом и попыталась что-то сказать. Не смогла. Кивнула. Коровин помог ей подняться и повёл к двери.

В ординаторской было тихо. Не рабочей тишиной, когда все заняты делом и молчат от сосредоточенности. Тишиной выжженного поля, когда после битвы выжившие сидят и не могут поверить, что всё закончилось.

Тарасов развалился на стуле, откинув голову к стене. Его тело всё ещё было в хирургическом костюме, заляпанном бурыми пятнами, которые не отстирает ни один порошок.

В правой руке он держал пластиковую бутылку с водой, из которой пил прямо из горлышка, длинными, жадными глотками. Кадык ходил вверх-вниз. Лицо серое, усталое, со впавшими щеками и тёмными полукружьями под глазами. Хирург после операции, выложившийся до дна.

Зиновьева сидела за столом, уставившись в одну точку перед собой. Планшет лежал рядом, экран погас. Она не смотрела ни на кого, не двигалась. Только пальцы правой руки мерно постукивали по столешнице, как метроном, отсчитывающий ритм мыслей, которые она не озвучивала.

Семён скорчился в углу, на том самом диване, где днём сидела Ордынская. Сгорбленный, с опущенной головой, руки между колен. Не плакал, не шевелился. Просто сидел, как человек, который не знает, куда себя деть.

Я зашёл, и никто не повернулся. Не потому что не заметили. Потому что ни у кого не осталось сил на жесты.

Подошёл к кулеру. Стаканчик из стопки, рычажок вниз, прохладная вода. Пил жадно, в три глотка. Налил второй, выпил тоже. Третий. Организм требовал жидкости так, словно я сам потерял пол-литра крови, хотя потерял, конечно, не кровь, а нервные клетки.

Те самые, которые, по легенде, не восстанавливаются. Враньё. Восстанавливаются. Но медленно и неохотно.

Смял стаканчик, бросил в корзину. Повернулся к команде.

— Вы молодцы, — сказал я. — Все. Без исключений.

Никто не ответил. Это нормально. После таких операций первые минуты проходят в вакууме, когда слова ещё не обрели значение, а тело ещё не поняло, что больше не нужно бежать.

— Тарасов. Стальные нервы. Ты работал в условиях, когда каждый миллиметр мог стать последним, и ни разу не дрогнул. Рука была как камень. Когда вена поползла, ты не запаниковал, не бросил инструмент, не отскочил. Ты искал решение. Это дорогого стоит. Спасибо, что не зарезал его.

Тарасов хмыкнул. Коротко, устало, без иронии. Глотнул воды.

— Зиновьева. Ты сегодня была мозгом операции. Анализы, которые ты собрала, позволили мне исключить сепсис и ДВС за минуту вместо часа. Ты вовремя заметила несовпадения, правильно их интерпретировала. Без тебя я бы ставил диагноз вслепую.

Зиновьева перестала барабанить пальцами. Посмотрела на меня. Кивнула. Чуть заметная тень улыбки тронула уголок губ и тут же исчезла.

— Коровин — надёжность. Как всегда. Отсос работал бесперебойно, инфузии шли вовремя, ни одного сбоя. Ордынская выложилась до обморока, удерживая барьер для подключички. Каждый из вас сделал свою часть, и пациент жив.

Я помолчал.

— А теперь — к неприятному.

Подошёл к Семёну. Тот сидел в своём углу, сгорбленный, и не поднимал головы. Я видел, как напряглись его плечи, когда мои шаги приблизились. Ждал. Ждал разноса, нагоняя, выговора. Заслужил, думал он. За истерику, за крики, за «делайте что-нибудь», за то, что мешал работать, за то, что был не врачом, а родственником.

— Величко, — сказал я.

Он вздрогнул. Поднял голову. Глаза красные, воспалённые, без слёз, но со следами того внутреннего пожара, который выжигает человека изнутри, когда он несколько часов подряд смотрит, как умирает близкий.

Я присел на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Ты дал мне анамнез, — сказал я. — Про язык и онемение. Про то, что он прикусывал его во сне. Синяки, которые он списывал на «ударился». Эти два факта, Семён, эти два маленьких наблюдения, которые ты запомнил, потому что волновался за него, потому что ты его любишь, эти два факта позволили мне сложить картину. Макроглоссия плюс пурпура плюс хрупкость сосудов. Без «языка» и «синяков» я бы лечил сепсис. Или ДВС. Или ещё какую-нибудь дрянь, которая этой дрянью не является. Влил бы жидкость, нагрузил почки, которые и так на грани, и убил его. Красиво и строго по протоколу. И убил бы.

Семён смотрел на меня, и я видел, как слова доходят до него. Медленно, по одному, как капли в капельнице.

— Ты поставил диагноз первым, — продолжил я. — Ты этого не понял, потому что был в панике. Но именно ты дал мне ключ. Язык и синяки. Два симптома, которые в учебнике стоят рядом только в одном месте — в главе про амилоидоз. Ты спас ему жизнь, Семён.

— Я истерил, — произнёс он хрипло. — Я мешал. Зиновьева меня выставила. Тарасов сказал, что я брежу. И он был прав. Я бредил. Предлагал яд синецвета, магические щиты… Я был не лекарем, а… идиотом.