Чтение онлайн

– Что ты имеешь в виду? – Макс посмотрел на часы. Время за разговором незаметно пролетало.

– Я имею в виду тот факт, что доллар – это не просто денежная единица или валюта. По сути, это долговое обязательство. То есть, когда ты получаешь банкноту в двадцать долларов, это означает, что резервная система одолжила у тебя эту сумму, взамен дав свою гарантию в том, что ты платежеспособен, подтверждая это стандартизированным печатным документом. И когда ты потратишь эти двадцать долларов в магазине, ты получишь другие денежные единицы, гарантирующие платежеспособность торговой точки. На протяжении всего XX века, основываясь на этих заемных гарантиях, осуществлялась торговля по всему миру между крупными компаниями и даже странами, а это суммы не в двадцать и даже не в тысячу долларов. Таким образом, федеральная резервная система по сути своей имела долг перед каждым человеком, компанией или страной, использующей доллар. И этот долговой капкан до предела сузил возможности США как суверенного государства, попавшего в зависимость от иностранных кредиторов и экспортеров нефти.

– Но почему это вдруг стало важно именно в последнее время? Доллар ведь находится…находился в обороте уже лет двести, если я не ошибаюсь.

– Да, сам доллар примерно двести лет просуществовал, но дело не совсем в нем. Проблема в финансовой системе, в рамках которой он находился последние сто лет. Понимаешь, ей ведь тоже был отведен определенный срок жизни, а если точнее, то срок займа истек, и нужно было расплачиваться по долгам. А долг этот составил колоссальную сумму. Думаю, лишь несколько человек на планете близки к истинному пониманию этой цифры, но я где-то слышал, что она составляет бюджет всех стран мира за три года. Естественно, резервная система Америки не в состоянии расплатиться. Но ты понимаешь, этот фактор, он мало кому известен, но программа вдруг выдвинула его практически на первое место.

– Что это значит, по-твоему? – внимательно наблюдая за собеседником, проговорил Макс.

– Сложно сказать, но программа предложила и возможное решение этой проблемы, и оно меня насторожило еще тогда: изменение устройства мира. Такое возможно только в результате глобальной войны… Этот вывод стал одной из причин, которая толкнула меня на поиски места, где можно хоть как-то попытаться укрыться. К тому же нечто подобное уже происходило после Второй мировой. Тогда мир перестроился, четко поделившись на две части, наступил баланс и сформировалась новая вполне предсказуемая система. Были, конечно, некоторые локальные конфликты.

– Да и череда ядерных кризисов, – перебил Макс собеседника.

– Но, в целом ведь это была уравновешенная система как в финансовом отношении, так и в военном. К тому же ядерное оружие тогда было оружием сдерживания, а в конце XX века оно стало средством открытого шантажа и поводом для нападок.

– Знаешь, я сейчас часто вспоминаю слова Эйнштейна о том, что неизвестно каким оружием будет развязана третья мировая война, но четвертая будет вестись камнями и палками. И теперь я точно знаю, что он был прав…

Что есть время?

На протяжении тысячелетий люди так или иначе задавались этим вопросом, пытаясь познать его духовную и физическую сущность. Для человека, рожденного в XX веке, время приобрело пугающую формальность, разбивающую день на равные отрезки, которые предназначены для пробуждения, утреннего или вечернего чая, работы, отдыха. Его символом стали часы, маятник которых отмеряет секунды, минуты, часы. Но все же его истинная суть так и осталась непознанной.

Еще Исаак Ньютон, опираясь на более ранние представления, весьма четко сумел разграничить переплетенные между собой пространство и время, определив первое как вместилище вещей, а второе – событий. И каждый шаг, каждый вдох, каждая мысль – все это записывается и хранится до того момента, когда Вселенная вдруг перестанет существовать. И только тогда вместе с ней перестанет существовать время.

Макс, погрузившись в размышления о сущности времени, насвистывал какую-то легкую и оттого особенно навязчивую мелодию, которая вдруг пришла в голову из порядком забытого прошлого. Последние сутки выдались слишком тяжелыми. Едва придя в себя после землетрясения, он вместе с Алексом принялся наводить порядок, вырезая дорожки в студенистой массе, адсорбировавшей пыль, и собирая эти радиоактивные отходы в один из углов арки, надеясь чуть позже, когда появится возможность, выбросить их наружу. Все приборы и оборудование также оказались залеплены вязкой массой, предназначенной для удержания пылевых частиц. И на приведение их в порядок потребовались часы кропотливой работы.

И теперь он торопился в саркофаг. Возвращение внутрь особенно тревожило Макса. Его беспокоили даже не обрушившиеся перекрытия и стены, которые наверняка значительно снизили надежность саркофага, а сохранность запасов и лабораторного оборудования, распределенного по различным помещениям здания. Именно приборы, которые он с таким трудом доставлял сюда, и восстановить которые в нынешних условиях было практически невыполнимой задачей, вызывали у него особую тревогу.

Приближаясь к саркофагу, он всматривался в его слабоосвещенные стены, пытаясь отыскать на них следы недавно образовавшихся прорех или трещин. Но издали в полутьме едва ли можно было что-то рассмотреть. И каждую тень воображение запросто могло превратить в трещину. Волна беспокойства накатывала на него с каждым шагом.

Алекс тем временем осматривал стыки между секциями арки. Это были самые уязвимые места всей конструкции, собранной из нескольких отдельных составляющих. Подобный подход придавал ей, с одной стороны, дополнительные степени свободы, с другой, при критических нагрузках, она могла расползтись по ним, как лоскуты ткани по швам. Но никаких признаков разрушения, как ни странно, обнаружить не удавалось. К тому же радиационный фон после экстренного применения системы пыле-подавления даже немного понизился, и притока радионуклидов снаружи не наблюдалось.

Довольно быстро изучив состояние арки и не обнаружив повреждений, Алекс отправился за Максом. Почему-то он не сомневался, где искать его. Двигаясь по уже знакомому маршруту, Алекс освещал прожектором бетонные стены, пытаясь определить, нет ли в них свежих трещин. Но судя по всему, в этой части саркофага все уцелело. Основные повреждения, по предварительным предположениям, можно было ожидать в реакторном зале, для которого любая сверхнагрузка была чрезвычайно опасна. Алекс даже присвистнул, подумав о том, что если бы землетрясение случилось на полчаса раньше, их с Максом запросто могло завалить.

– Ты здесь? – громко крикнул Алекс, войдя в коридор, в котором обычно образовывался пространственно-временной переход.

– Да! – послышалось из помещения с приборами.

– Что там у тебя? Все цело?

Алекс вошел в комнату. Действительно, здесь все было почти без перемен, только некоторые приборы немного сместились со своих прежних мест.

– Я в порядке, – протянул Макс. – Сейсмограф только с ума сошел немного.

– В каком смысле?

– Да вот, – он протянул Алексу листок с небольшими расчетами, – видишь, какая магнитуда выходит – 10,2 балла по шкале Рихтера. Такого не было зафиксировано за всю историю сознательных наблюдений за землетрясениями на нашей планете.

– А ты уверен в том, что он исправен?

– Да! – резко проговорил Макс и принялся пальцем показывать на развернутую ленту самописца сейсмографа. – Смотри, здесь было состояние покоя, потом несколько несильных сейсмических ударов, которые мы даже не ощутили. А вот здесь, – он указал на точку, где амплитуда увеличилась в несколько раз, – и произошел самый сильный удар, все остальное – это его отголоски и последствия. Тут он 10,2 балла. В Чили в 1962 году был зафиксирован максимум около 9,5 балла, при этом там погибло около шести тысяч человек, а мы ничего, мы устояли – он расплылся в улыбке.