Чтение онлайн

С: Выходит, немецкие суды демонстрируют в этих случаях полный маразм?

Р: Именно так. Историки и судебно-медицинские эксперты, подготавливающие новые или более качественные доказательства, всякий раз отвергаются судом, ибо «общеизвестные факты» говорят о том, что они не правы, что бы они там ни говорили. Более того: если эти эксперты не успокоятся, против них самих возбудят уголовное дело, и на своём суде им будет запрещено предъявлять в качестве оправдания собственные труды. Их штрафуют и сажают в тюрьму из-за того, что их взгляды (высказывать которые в суде им запрещается) считаются ошибочные ввиду «общеизвестных фактов»[1356].

С: Но откуда судьи могут знать, что подсудимые ошибаются, если они даже не пытаются выслушать этих подсудимых?

Р: Не знаю. Наверно, немецкие судьи — богоподобные существа, умеющие читать чужие мысли и, благодаря «общеизвестным фактам», безошибочно определяющие, что правда, а что — нет.

В свою очередь, если кто-то наберётся храбрости и попытается начать общественную дискуссию — с тем, чтобы создать другое мнение, которое сможет устранить «общеизвестный факт», — то он также будет привлечён к уголовной ответственности, без возможности вести в суде открытую дискуссию по данному вопросу, поскольку ошибочность его мнения опять-таки следует из «общеизвестного факта».

С: Это уже какой-то Кафка получается[1357]...

Р: Подождите, я только начал. Как я уже говорил, адвокаты защиты, которые осмеливаются предъявлять доказательства, ставящие под сомнение подлинность холокоста, также подлежат уголовной ответственности (см. главу 4.3.4). А поскольку взгляды этих судей ошибочны виду «общеизвестных фактов», у них нет права защищать себя при помощи доказательств, которые они ранее пытались предъявить в защиту своих клиентов.

С: Да уж, немецкое правосудие — это как те три обезьяны: одна ничего не видит, другая ничего не слышит, третья ничего не скажет. Это же самый настоящий юридический тоталитаризм, запрещающий заниматься свободными судебными исследованиями!

Р: Согласен. Знаменитые сталинские процессы тридцатых годов — это детские шалости по сравнению с тем, как судебная система в сегодняшней Германии стережёт свое табу! [1358] И мне кажется, я знаю, что стоит за всем этим. Я неоднократно выступал в качестве свидетеля-эксперта на различных судах над ревизионистами и поэтому знаю, что говорю.

В статье 245 немецкого Уголовно-процессуального кодекса говорится, что доказательство, которое уже представляется в зале суда, не может быть отклонено на основании «общеизвестных фактов», а только в том случае, если выяснится, что это доказательство «полностью непригодно»[1359]. Это может быть только в том случае, если вызванный эксперт совершенно некомпетентен в данной области, но ведь тогда он, разумеется, перестаёт быть экспертом. Во всех же остальных случаях немецкий судья обязан выслушать свидетеля-эксперта, который уже находится в зале суда.

Учитывая, что ни один немецкий прокурор или судья никогда не поручит эксперту по холокосту провести судебную экспертизу и представить полученные результаты в суде (всё равно для немецких прокуроров и судей результат уже заранее является «общеизвестным фактом», так что зачем им зря беспокоиться?), у адвокатов нет другого выбора, кроме как самим находить свидетелей-экспертов и вызывать их в суд, где те смогут представить результаты проведённой ими судебной экспертизы.

В июне 1991 года один адвокат попросил меня подготовить экспертный доклад на эту тему, на что я, будучи дипломированным химиком, ответил согласием. После этого, в 19911994 годах, адвокаты защиты неоднократно вызывали меня в суд в качестве свидетеля-эксперта на процессах различных ревизионистов. Однако во всех случаях судьи давали мне отвод — либо на том основании, что холокост является «общеизвестным фактом», либо из-за того, что моя экспертиза якобы представляла собой «полностью непригодное доказательство». И то, и другое юридически невозможно. Как может такое быть, чтобы учёный-химик с дипломом магистра, пишущий кандидатскую диссертацию по теме, находящейся в самом центре данного вопроса (неорганической химии), был «полностью непригоден» для ответов на вопросы из области химии?[1360] Тем не менее, это нарушение закона поддерживалось и одобрялось во всех апелляционных инстанциях.

22 июля 1992 года, на одном таком процессе в Мюнхене, я столкнулся с адвокатом защиты Клаусом Гёбелем, который вкратце проинструктировал меня по поводу моих появлений в суде в качестве свидетеля-эксперта. Он сообщил, что у меня нет и не будет никаких шансов представить в суде собранные доказательства на тему холокоста. Он сказал это после краткой беседы с судьёй, который должен был судить его клиента. Этот судья сообщил Гёбелю, что он, судья, получил сверху инструкции отклонять все доказательства, которые могут посеять сомнения по поводу холокоста.

Мой личный опыт хорошо вписывается во всё это. Как-то раз один судья не знал, как ему реагировать на присутствие свидетеля-эксперта — то есть меня — непосредственно в зале суда. После того, как было подано ходатайство о предоставлении мне слова, судья впал в панику. Он объявил перерыв в заседании, выбежал из зала суда и, как позже мне поведал один зритель, проследовавший за судьёй, сделал телефонный звонок с кодом 0228. Это код Бонна, тогдашней столицы ФРГ. Рассказывать, что было дальше, думаю, нет необходимости.

С: Похоже, он получил указания сверху, что не очень-то вписывается в образ независимой судебной власти.

Р: Это уж точно! Судебная система Германии, к сожалению, не является независимой, что хорошо видно на примере судей Райнера Орлета, Вольфганга Мюллера и Эльке Фолькертса. В 1994 году эти трое судей из Мангейма приговорили бывшего лидера Национал-демократической партии Германии (NPD) Гюнтера Деккерта к одному году теремного заключения условно. Деккерт был осуждён за то, что 10 ноября 1991 года он переводил речь американского инженера Фреда Лёйхтера по поводу его экспертного доклада; при этом Деккерт жестами и выбором слов высказывал своё одобрение работой, проделанной Лёйхтером. Ну а поскольку Лёйхтер в своём экспертном докладе отрицал холокост, его переводчик тоже был виновен в этом «преступлении». Райнер Орлет — судья, ответственный за составление письменного приговора, — допустил серьёзную «ошибку» при приведении обстоятельств, смягчающих вину подсудимого, написав следующее: «...Можно предположить, что подсудимый преследовал законные интересы, пытаясь снять с Г ермании требования, которые до сих пор, по прошествии почти полувека, предъявляют к ней из-за холокоста. Однако при этом он сильно превысил допустимые средства (ср.: Dreher/Tr"ondle, там же, § 193 Rdn. 8)»[1361].

С: А можно ли вообще считать снятие требований с Германии преследованием законных интересов?

Р: Если брать в качества руководства принципы правового государства, то да, конечно. Согласно этим принципам, заявления о коллективной вине являются недопустимыми. Но какую картину мы наблюдаем в Г ермании: дети, внуки и даже правнуки несут ответственность за то, что якобы совершили их отцы, деды и прадеды, большинство из которых уже давно умерло.

В этой связи Орлет привёл и другие смягчающие вину обстоятельства: «...Этот поступок был вызван его [Деккерта] желанием укрепить сопротивление немецкого народа перед еврейскими требованиями, вытекающими из холокоста. Было также подчёркнуто, что Германия до сих пор, почти через 50 лет после окончания войны, вынуждена выполнять далеко идущие требования (политические, моральные и финансовые) из-за имевшего место преследования евреев, в то время как массовые убийцы из других стран никак не искупают свою вину, и это — с политической точки зрения подсудимого — является для немецкого народа тяжёлой ношей».

С: В этом он прав, но только если вы скажете это в Германии, вы наживёте себе немало врагов.

Р: Это уж точно. В глазах почти всех немецких политиков и СМИ подобного рода комментарии — сущая ересь, за которую надо сажать!

Далее Орлет обосновывает вынесение условного приговора: «Можно не сомневаться, что подсудимый примет к сведению этот приговор и в будущем не повторит своего преступления. Подсудимый произвёл хорошее впечатление. У него сильный характер; он — ответственный человек с чёткими принципами. Его политические убеждения дороги его сердцу, и он тратит немало времени и энергии на их отстаивание».

В приговоре говорилось также, что Деккерт —

«высокоинтеллектуальный человек». Затем суд совершил «непростительный грех», сочтя, что образ мыслей Деккерта не является преступлением: «То, что подсудимый продолжает объявлять себя приверженцем ревизионизма и что он, по всей вероятности, продолжить так поступать, не может повлечь за собой оправданную критику; в этом образе мышления нет ничего предосудительного».

С: Ну, у большинства немецких судей по этому поводу другое мнение.

Р: Вы правы, но судья при вынесении решения должен смотреть не на то, что думает большинство, а на то, что правильно и что законно. С каких это пор в стране, называющей себя правовой демократией, определённые исторические мнения считаются противозаконными?