Чтение онлайн

С: Но разве они не хотели опровергнуть их тезисы? Ведь можно было дать им возможность сначала представить, а затем попытаться защитить свои тезисы.

Р: Это был бы более чем правильно и научно. Но наука здесь была абсолютно не при чём, и это стало видно из публикаций, последовавших за конференциями, поскольку тезисы Фориссона и его коллег-ревизионистов в них совершенно не упоминались. Самая известная работа, под авторством Юджина Когона и целого списка европейских «официальных» холокостных знаменитостей, «Национал-социалистические массовые убийства при помощи ядовитого газа»[95] (впервые опубликованная в 1983 году), обращает внимание на ревизионистов лишь в предисловии, где осуждает их всем скопом (не упоминая имён или названий книг) и называет их злобными экстремистами, чьи гнусные тезисы нужно опровергнуть.

С: Таким образом, там делается переход на личность ревизионистов, и читателю не даётся возможность составить своё собственное представление.

Р: Да. Причём в то же самое время они признаются, что книга была написана как раз для того, чтобы раз и навсегда опровергнуть гнусных отрицателей.

С: Но если они признаются, что хотят что-то опровергнуть, не нужно ли хотя бы упомянуть это самое утверждение, подлежащее опровержению?

Р: Это основный принцип науки.

С: А Когон и его соавторы этого не сделали?

Р: Нет. Выдвинутый Фориссоном тезис о технической невозможности предполагаемых газаций людей, так же как и потребованные им судебные доказательства утверждаемых массовых убийств, был попросту проигнорирован. Вместо этого был повторён старый приём. То, что они страстно желали доказать, они стали «доказывать» при помощи сомнительных свидетельских показаний, а также отрывков из документов, вырванных из исторического контекста, в результате чего их смысл был полностью искажён.

С: А откуда вы знаете, что авторы намеревались доказать предвзятое мнение?

Р: Да хотя бы из их признания, сделанного в предисловии к первому немецкому изданию под заглавием «О книге» (стр. 2). Вот что там пишется: «Для эффективной борьбы и сопротивления подобного рода тенденциям [отрицанию массовых убийств], историческую истину нужно твёрдо и неопровержимо написать целиком раз и навсегда».

С: И что здесь такого предвзятого?

Р: Прежде всего, ни одну точку зрения нельзя «твёрдо и неопровержимо написать раз и навсегда». Всё подвержено пересмотру, в том случае если на поверхность всплывают новые открытия или интерпретации. Кроме того, это чистое безумие — писать, что с таким-то научным тезисом нужно бороться. Неверные утверждения нужно исправлять — так будет правильно. Но приравнивать неверные утверждения к раскольническим мнениям, как это делается здесь, и хотеть с ними бороться — как будто бы историческая наука была полем битвы, — всё это неопровержимо доказывает, что авторы сего изречения сами непоколебимо уверены, что тезисы, противоречащие их интерпретации, просто обязаны быть ложными, особенно с учётом того, что они даже не делают намёк на то, в чём именно заключаются эти якобы ложные тезисы. Если уж это непредвзятое отношение, то я не знаю, что тогда.

Р: Вскоре за вызовом Фориссона, брошенном официальным историкам, последовал ещё один, в виде объёмистого труда гамбургского судьи Вильгельма Штеглиха под названием «Освенцимские мифы»[150]. В нём автор изучает методы ведения судебных дел, на которых была создана нынешняя общепризнанная историческая картина Освенцима, и анализирует некоторые из предъявленных на этих процессах улик с крайне критическим отношением...

С: ...и он отрицает холокост, судя по названию!

Р: Он квалифицирует утверждения о массовых убийствах в Освенциме как не заслуживающие доверия. Несмотря на то, что Штеглих, будучи судьёй по финансовым вопросам, не имел опыта в вопросах уголовного права, он, тем не менее, счёл, что в качестве юриста он был в состоянии сделать вывод, что юридические методы ведения изученных им судебных дел были сущим издевательством над всеми принципами правового государства. Позже мы ещё вернёмся к этому моменту. Сейчас же я хотел бы всего лишь обсудить реакцию немецкой юстиции на эту книгу, благодаря которой ревизионизм холокоста в Германии впервые сделал притязания на научность. Именно эти притязания и вызвали ожесточённые споры. В судебном заключении касательно вопроса о научности книги немецкий историк Вольфганг Шеффлер постановил, что эта книга была совершенно ненаучна.

С: Значит ли это, что из-за своей книги Штеглих очутился в суде?

Р: В то время в Германии правонарушения в области печати (публикация книг, считающихся оскорбительными) подходили под закон об исковой давности сроком на 6 месяцев, так что Штеглиха больше нельзя было преследовать в уголовном порядке. Но его издатель, Вигберт Граберт, который продолжал торговать книгой, был немедленно арестован и в итоге осуждён[151].

С: Значит, книгу Штеглиха объявили незаконной?

Р: Совершенно верно. Она была конфискована; это означает, что публикация, хранение, продажа, ввоз и вывоз, а также рекламирование этой книги стали противозаконны. Но этого им было мало. На основании постановления о ликвидации должностей Гёттингенский университет, в котором Штеглих в 50-х годах защитил докторскую диссертацию, решил лишить его докторской степени [на Западе докторская степень соответствует кандидатской в России. — прим. пер.\. Это было сделано в соответствии со статьёй 4-й немецкого закона о ученых степенях, изданного в 1939 году Адольфом Гитлером[152]...

С: Как, сегодня всё ещё действует нацистский закон?!

Р: Вы не ослышались. Статья 4 этого закона позволяет изымать учёные степени в случае «отсутствия академического достоинства».

С: Фюрер, приказывай — мы тебя слушаем!

Р: Забавно... Как бы то ни было, текст закона не содержит в себе ничего, связанного с политикой, и именно поэтому он всё ещё действует сегодня.

С: Ради всего святого, скажите, что значит «отсутствие академического достоинства»?

Р: Это можно толковать по-разному. Недостойным считаётся всё, что власть имущие считают как таковым. Сегодня под действие этого закона подпадают, как правило, гинекологи, сексуально эксплуатирующие своих пациентов, или химики, изготавливающие наркотики, поскольку они злоупотребляют своими академическими знаниями или академическим престижем для совершения преступлений[153].

С: Значит, из-за того, что Штеглих использовал свои знания юриста для выражения сомнений в заключениях других юристов, у него отняли докторскую степень?

Р: Именно так, причём это было сделано невзирая на то, что он ни разу не был осуждён за какое-либо преступление.

С: Ну, как-никак, всё же было установлено, что преступлением является его книга. А не осудили его исключительно из-за юридических проволочек.

Р: В глазах немецкой юридической системы Штеглих совершил преступление, усомнившись в юридически закреплённой догме немецкого послевоенного сообщества при помощи своего академического образования. А сомнение, которому было придано академическое обоснование, в своём бесстыдстве вполне сопоставимо с преступлением, совершённым насильником или торговцем наркотиками. Как-никак, ревизионизм смущает умы подобно наркотику. Или вы считаете по-другому?