Чтение онлайн

– Нормально, - Гоча достал двухсотенную бумажку, подумал о сдаче, вспомнил об утерянном Мистером Лазером ноже в далёком детстве, доставшемся бесплатно.
– Вот вам за всё. Сдачи не надо.

– Спасибо-спасибо, - благодарно закивала старушка.
– Возьми вот чехлы под ножи, они старые, может, пригодятся тебе.

Чехлы были связаны между собой кожаными шнурками, и эта конструкция, висящая на шее, располагала ножи вдоль тела слева и справа. Пара - по бокам, пара - на уровне бёдер.

Дома, примерив чехлы на себя, Гоча убедился, что в самом деле Лазарь придумал толковую штуку - ножи легко вынимались из чехлов и при ходьбе не мешали движению.

Перед сном Гоча протёр ножи и сложил их крестом - остриём к острию, и когда они соединились, словно голубая искра проскочила между ними. Братья-ножи встретились.

Жизнь потекла своим чередом. На работу иногда Гоча надевал чехлы, чтобы после смены на пустырьке за школой тренироваться на щите, специально сколоченном из брошенных досок.

[?]В этот день у Гочи был выходной. В планах было записаться на курсы психотеста: хочешь не хочешь, учиться надо, быть всю жизнь сторожем - это не дело. Но в десять позвонил сменщик Дани, просил подменить - жена родила первенца, какая тут к чёрту работа, когда такая радость.

Автобус ждать долго не пришлось - через полчаса уже был на месте. Издали увидел - ворота у будки нараспашку, что не полагалось по инструкции. Гоча напрягся. Подбежал к будке, рванул дверь и увидел мёртвого Дани, держащегося за живот, из которого торчал нож. Гоча всё понял - террористы в школе. План созрел мгновенно - проникнуть в школу незаметно можно только через дверь на крыше и через неё попасть на последний этаж. Он знал место, где школьники лазали на крышу за залетевшим туда футбольным мячом. Через минуту он уже пытался открыть дверь на крыше - она не поддавалась.

Вдруг Гоча услышал голоса и спрятался за угол - дверь открывалась изнутри. Первым вышел завхоз Меир, за ним следом - бандит. Он оценивал обстановку, держа Меира под прицелом. Гоча сжал рукоять ножа и, когда террорист остановился у угла, левой рукой зажал бандиту рот, а правой ударил в сердце. Плавно опустил убитого на крышу, шагнул к завхозу. Того трясло.

– Меир, сколько их?

– Не знаю, - завхоз не мог прийти в себя.

– Меир, это важно, надо их убрать по одному, а то они взорвут всю школу вместе с детьми.

– Пять или четыре, - очнулся Меир.
– Точнее, пять.

– Меир, ты шёл с этой тварью, вспомни, где они стоят?
– тормошил Гоча завхоза.
– Тут же дети[?]

– На втором этаже в коридоре и на первом[?]

– Пошли[?]

В голове высветился полный план действий.

Гоча вернулся, снял куфию с убитого бандита и надел на голову.

– Надо замаскироваться, - подмигнул он трясущемуся Меиру.
– Пошли!

На втором этаже выглянул из-за колонны - террорист стоял спиной.

Шаг вперёд - нож просвистел по воздуху мгновенно - бандит только и успел повернуть голову.

Главное - не поднимать шум. Вложил в руку третий нож и по лестнице спустился на первый этаж. Выглядывать опасно. Надо действовать неожиданно.

В два прыжка пересёк коридор и из-за противоположного угла метнул нож в бегущего к нему бандита. Тот упал с ножом в горле возле угла, где стоял Гоча.

Выхватив автомат, зигзагами побежал к учительской и столкнулся с главарём банды - невысокого роста парнем. На бегу сшиб его с ног, и тот, пролетев несколько метров, ударился головой о металлические входные ворота в школу. Удар ногой для страховки - и лежащий затих.

Из учительской выскочил перепуганный, с бледным лицом директор школы.

– Скажите учителям, чтобы шли по классам, - скомандовал Гоча, - успокойте детей. Их надо организованно вывести из школы. А я открою ворота. Надо сказать, чтобы сняли оцепление и успокоили родителей. Представляю, что там творится за оцеплением с родителями детей.

Гоча отодвинул запор и начал открывать ворота.

Снайпер с балкона соседнего дома увидел террориста в куфие, открывающего ворота, видимо, с намерением улизнуть, прицелился, остановил дыхание перед выстрелом, как учили на курсах, и плавно нажал на курок.

Атлант

ПРОЗА ИЗРАИЛЯ

Евгений БЕНЬ

Евгений Бень родился в 1960 году в Москве. Главный редактор газеты "Информпространство". В 1980-е работал в ЦГАЛИ над летописью жизни А. Блока. Был членом редколлегии в журнале "Наше наследие". Составитель и комментатор изданий Вл. Ходасевича, З. Гиппиус и др. Был обозревателем и главным редактором в московских СМИ. В 2000-е вышли два издания книги "Не весь реестр", книга "Раненое счастье". Секретарь Союза писателей Москвы с 2008 года. Автор многочисленных публикаций в прессе России, Израиля и США. С 2012-го - ответственный секретарь Федерации союзов писателей Израиля, председатель израильского ПЕН-центра.В Израиле с 2012 года, живёт в г. Бейт-Шемеш.

Блоковские памятные даты и юбилеи проходят в современной России как-то скромно и негромогласно. Блок, очевидно, мало вписывается в популярную теперь державную идеологическую схему. На самом деле весь его путь (как сам он называл историю Художника) - это пронзительный прорыв к нам, в раскалённый железобетонный XXI век. С юности его человеческие глубины соединились с безмерными высотами, он проник в те материи, которые не ведут отсчёт между датами рождения и смерти личности. Блок врывается в наше теперешнее движение жизни не меньше, чем Достоевский. Он говорил о крушении гуманизма сто лет назад. И только сейчас понятно, что имел в виду Поэт, когда предрекал, что провал гуманизма обернётся разрушением всей цивилизации.

Блоковские провидения ожили в Европе середины 2000-х этническими волнениями на улицах и площадях французских городов. Блоковский "антитезис" - это тотальный террор, который, по сути, превратился в данность - в одну из чуть ли не привычных, едва ли не легитимных форм современной жизни. Это российский Беслан и нью-йоркское 11 сентября, это обезумевший норвежский палач Брейвик. Соловьёвская тема панмонголизма, подхваченная Блоком, в частности, в цикле "На поле Куликовом", уже не пророчество, а могучая и необратимая действительность новейшей эпохи. Можно догадываться, что сегодня кого-то раздражает "революционность" Блока, и раздражение это столь же кощунственно, как 70 лет привязывания поэта к постулату атеистического равенства и псевдобратства. Только последние десятилетия обнажили грандиозность его поэмы "Двенадцать", стоящей в одном ряду с прорывами Данте и Достоевского.