Восемнадцатому году— «…В броневике, что сделан из углярки, / Из Омска труп умчали егеря»— имеется в виду В.О.Каппель (см. прим. к стихотворению «Броневик») и броневик, позднее получивший его имя. «…проскачешь ты в году…»— стихотворение оборвано сознательно, хотя младшие современники Несмелова склонны были читать недостающую часть строки как «сороковом». Какое прочтение на самом деле подразумевал автор — установить не удалось.
Евгений Витковский (Москва) Ли Мэн (Чикаго)
БЕЗ РОССИИ
(Харбин, 1931)
* Свою страну, страну судьбы лихой, *
Свою страну, страну судьбы лихой,Я вспоминаю лишь литературно:Какой-то Райский и какой-то Хорь:Саводников кладбищенские урны!И Вера — восхитительный «Обрыв» —Бескрылая, утратившая силу.И, может быть, ребенком полюбив,Еще я вспомню дьякона Ахиллу.Конечно, список может быть длинней,Но суть не в нем; я думаю, робея, —В живой стране, в России этих дней,Нет у меня родного, как в Бомбее!Не получить мне с родины письмаС простым, коротким: «Возвращайся, милый!»Разрублена последняя тесьма,Ее концы разъединили — мили.Не удивительно ли: страна —В песках пустыни, что легли за нами, —Как скользкая игла обронена,Потеряна, как драгоценный камень!Уже печаль и та едва живет,Отчалил в синь ее безмолвный облик,И от страны, меня отвергшей, вот —Один пустой литературный облик.
* Хорошо расплакаться стихами *
Хорошо расплакаться стихами.Муза тихим шагом подойдет.Сядет. Приласкает. ПустякамиВсе обиды наши назовет.Не умею. Только скалить зубы,Только стискивать их сильнейНаучил поэта пафос грубыйРеволюционных наших дней.Темень бури прошибали лбом мы,Вязли в топях, зарывались в мхи.Не просите, девушки, в альбомыНаши зачумленные стихи!Вам ведь только розовое снится.Синее. Без всяких катастроф…Прожигает нежные страницыНеостывший пепел наших строф!
ПЕРЕХОДЯ ГРАНИЦУ
Пусть дней немало вместе пройдено,Но вот не нужен я и чужд,Ведь вы же женщина — о Родина! —И, следовательно, к чему жВсё то, что сердцем в злобе брошено,Что высказано сгоряча:Мы расстаемся по-хорошему,Чтоб никогда не докучатьДруг другу больше. Всё, что нажито,Оставлю вам, долги простив, —Вам эти пастбища и пажити,А мне просторы и пути.Да ваш язык. Не знаю лучшегоДля сквернословий и молитв,Он, изумительный, — от ТютчеваДо Маяковского велик.Но комплименты здесь уместны ли, —Лишь вежливость, лишь холодокУсмешки, — выдержка чудеснаяВот этих выверенных строк.Иду. Над порослью — вечернееПустое небо цвета льда.И вот со вздохом облегчения:«Прощайте, знаю: навсегда!»
НА ВОДОРАЗДЕЛЕ
Воет одинокая волчихаНа мерцанье нашего костра.Серая, не сетуй, замолчи-ка, —Мы пробудем только до утра.Мы бежим, отбитые от стаи,Горечь пьем из полного ковша,И душа у нас совсем пустая,Злая, беспощадная душа.Всходит месяц колдовской иконой —Красный факел тлеющей тайги.Вне пощады мы и вне закона, —Злую силу дарят нам враги.Ненавидеть нам не разучиться,Не остыть от злобы огневой…Воет одинокая волчица,Слушает волчицу часовой.Тошно сердцу от звериных жалоб,Неизбывен горечи родник…Не волчиха — родина, пожалуй,Плачет о детенышах своих.
СПУТНИЦЕ
Ты в темный сад звала меня из школыПод тихий вяз, на старую скамью,Ты приходила девушкой веселойВ студенческую комнату мою.И злому непокорному мальчишке,Копившему надменные стихи,В ребячье сердце вкалывала вспышкиТяжелой, темной музыки стихий.И в эти дни тепло твоих ладонейИ свежий холод непокорных губКазался мне лазурней и бездоннейВенецианских голубых лагун…И в старой Польше, вкапываясь в глину,Прицелами обшаривая даль,Под свист, напоминавший окарину, —Я в дымах боя видел не тебя ль…И находил, когда стальной кузнечикСмолкал трещать, все лепты рассказав,У девушки из польского местечка —Твою улыбку и твои глаза.Когда ж страна в восстаньях обгорала,Как обгорает карта на свече, —Ты вывела меня из-за УралаРукой, лежащей па моем плече.На всех путях моей беспутной жизниЯ слышал твой неторопливый шаг,Твоих имен святой тысячелистникКак драгоценность бережет душа!И если пасть беззубую, пустуюРазинет старость с хворью на горбе,Стихом последним я отсалютуюТебе, золотоглазая, тебе!
* В эти годы Толстой зарекался курить *
В эти годы Толстой зарекался куритьИ ушел от жены на диван в кабинете.В эти годы нетрудно себя укротить,Но заслуга ль они, укрощения эти!Укротителем заперта рысь на замок,Сорок стражей годов — часовыми у дверцы.Ты двенадцати раз подтянуться не могНа трапеции. Ты вспоминаешь о сердце.И, впервые подумав о нем, никогдаНе забудешь уже осторожности некой.Марш свой медленный вдруг ускоряют года:Сорок два, сорок три, сорок пять и полвека.Что же, бросим курить. Простокваша и йод.Больше нечего ждать. Жизнь без радуг. Без премий.И бессонницами свою лампу зажжетОтраженная жизнь, мемуарное время.
* Женщины живут, как прежде, телом, *
Женщины живут, как прежде, телом,Комнатным натопленным теплом,Шумным шелком или мехом белым,Ловкой ложью и уютным злом.Мы, поэты, думаем о БогеИ не знаем, где его дворцы.И давно забытые дорогиСнова — вышарканные торцы.Но, как прежде, радуются дети…И давно мечтаю о себе —О веселом маленьком кадете,Ездившем в Лефортово на «Б».Темная Немецкая. УнылыйХолм дворца и загудевший сад…Полно, память, этот мальчик милыйУмер двадцать лет тому назад!
* Всё чаще и чаще встречаю умерших… О нет, *
Всё чаще и чаще встречаю умерших… О нет,Они не враждебны, душа не признается разве,Что взором и вздохом готова отыскивать следВот здесь зазвеневшей, вот здесь оборвавшейся связи…Вот брат промелькнул, не заметив испуганных глаз:Приподняты плечи, походка лентяя и дужкаПенснэ золотого… А робкая тень от угла…Ты тоже проходишь, ты тоже не взглянешь, старушка.Ты так торопливо шажками заботы прошла,И я задохнулся от вновь пережитой утраты.А юноша этот, вот этот — над воротом шрам, —Ужель не узнаешь меня, сотоварищ мой ратный?Высокий старик, опираясь на звонкую трость,Пронесся, похожий на зимний взъерошенный ветер.Отец, ваша смелость, беспутство и едкая злостьЕще беззаботно и дерзко гуляют по свету!Окутанный прошлым, былое, как кошку, маня,В веселом подростке, но только в мундире кадета,Узнаю себя, это память выводит меняИз склепа расстрелянных десятилетий.И вот — непрерывность. Связую звено со звеном,Усилием воли сближаю отрезок с отрезком.Под лампой зеленой, за этим зеленым столомРассказы о смерти мне кажутся вымыслом детским!Умершего встретят друзья и меня. На конеИх памяти робкой пропляшет последняя встреча…«Несмелов, поэт!» Или девочка крикнет: «Отец!»Лица не подняв, проплыву. Не взгляну. Не отвечу.
НОЧЬЮ
Я сегодня молодость оплакал,Спутнику ночному говоря:«Если и становится на якорьЮность, так непрочны якоряУ нее: не брать с собой посудуИ детей, завернутых в ватин…Молодость уходит отовсюду,Ничего с собой не захватив.Верности насиженному месту,Жалости к нажитому добру —Нет у юных. Глупую невестуПозабудут и слезу утрутПоутру. И выглянут в окошко.Станция. Решительный гудок.Хобот водокачки. Будка. Кошка.И сигнал прощания — платок.Не тебе! Тебя никто не кличет.Слез тебе вослед — еще не льют:Молодость уходит за добычей,Покидая родину свою!..»Спутник слушал, возражать готовый.Рассветало. Колокол заныл.И китайский ветер непутевыйПо пустому городу бродил.
ПРИКОСНОВЕНИЯ
Была похожа на тяжелый гробБольшая лодка, и китаец греб,И весла мерно погружались в воду…И ночь висела, и была она,Беззвездная, безвыходно чернаИ обещала дождь и непогоду.Слепой фонарь качался на корме —Живая точка в безысходной тьме,Дрожащий свет, беспомощный и нищий.Крутились волны и неслась река,И слышал я, как мчались облака,Как медленно поскрипывало днище.И показалось мне, что не меняВ мерцании бессильного огняНа берег, на неведомую сушу —Влечет гребец безмолвный, что ужеПо этой шаткой водяной межеНе человека он несет, а душу.И, позабыв о злобе и борьбе,Я нежно помнил только о тебе,Оставленной, живущей в мире светлом.И глаз касалась узкая ладонь,И вспыхивал и вздрагивал огонь,И пену с волн на борт бросало ветром…Клинком звенящим сердце обнажив,Я, вздрагивая, понял, что я жив,И мига в жизни не было чудесней.Фонарь кидал, шатаясь, в волны — медь…Я взял весло, мне захотелось петь,И я запел… И ветер вторил песне.