Темная летящая водаМоре перекатывала шквалом.Говорила путникам онаВ рупор бури голосом бывалым.Старый трехцилиндровый моторМучился, отсчитывая силы,Но волна, перешагнув простор,Била в борт, и шкуну относилоС курса, правильного как стрела…Черная и злая ночь была!В трюме керосиновый угар,Копоть на металле маслянистом.Лампы сумасшедшая дугаНад мотором и над мотористом.А борта наскальживает свистомВолн и ветра скользкая пурга.А пониже ящики. Вдоль стен,В дохах, вывернутых по-медвежьи,Лица спрятав в выступы колен —Люди каменного побережья.Пальцев закорузлая кора,В пальцах — черные винчестера.Завтра, в бухте, скрывшей от врагаЧерные, упавшие в лагуну,Красные от кленов берега,Разгрузив трепещущую шкуну, —Будут вглубь до полночи шагать.А потом японский броневикВздрогнет, расхлябаснут динамитом.Красный конь, колеса раздробив,Брызнет оземь огненным копытом.И за сопки, за лесной аулПерекатит ночь багровый гул.
БАЛЛАДА О ДАУРСКОМ БАРОНЕ
К оврагу,Где травы ржавели от крови,Где смерть опрокинула трупы на склон,Папаху надвинув на самые брови,На черном коне подъезжает барон.Он спустится шагом к изрубленным трупамИ смотрит им в лица,Склоняясь с седла, —И прядает конь,Оседающий крупом,И в пене испуга его удила.И яростью,Бредом ее истомяся,Кавказский клинок —Он уже обнажен —В гниющееКрасноармейское мясо,Повиснув к земле,Погружает барон.Скакун обезумел,Не слушает шпор oн,Выносит на гребень,Весь в лунном огне, —Испуганный шумом,Проснувшийся воронЗакаркает хрипло на черной сосне.И каркает ворон,И слушает всадник,И льдисто светлеет худое лицо.Чем возгласы птицы звучат безотрадней,ТемСжавшее сердцеСлабеет кольцо.Глаза засветились.В тревожном их блеске —Две крошечных искры,Два тонких луча…Но нынче,Вернувшись из страшной поездки,Барон приказал:«Позовите врача!»И лекарю,Мутной тоскою оборон(Шаги и бряцание шпор в тишине),Отрывисто бросил:«Хворает мой ворон:Увидев меня,Не закаркал он мне!»Ты будешь лечить его,Если ж последнейОтрады лишусь — посчитаюсь с тобой!..»Врач вышел безмолвноИ тут же,В передней,Руками развел и покончил с собой.А в полденьВ кровавом Особом ОтделеБарону,В сторонку дохнув перегар,Сказали:«Вот эти… Они засиделись:Она — партизанка, а он — комиссар».И медленноВ шепот тревожных известий —Они напряженными стали опять —Им брошено:«На ночь сведите их вместе,А ночью — под вороном — расстрелять!»И утром начштаба барону прохаркалО ночи и смерти казненных двоих…«А ворон их видел?А ворон закаркал?» —Барон перебил…И полковник затих.«Случилось несчастье! —Он выдавил(ДабыУдар отклонить —Сокрушительный вздох). —С испугу ли —Все-таки крикнула баба —Иль гнили объевшись, но…Ворон издох!»«Каналья!Ты сдохнешь, а ворон мой — умер!Он,Каркая,Славил удел палача!.. —От гнева и ужаса обезумев,Хватаясь за шашку,Барон закричал. —Он был моим другом.,В кровавой неволеДругого найти я уже не смогу!»И, весь содрогаясь от гнева и боли,Он отдал приказ отступать на Ургу.Стенали степные поджарые волки,Шептались пески,Умирал небосклон…Как идол, сидел на косматой монголке,Монголом одет,Сумасшедший барон.И, шорохам ночи бессонной внимая,Он призраку гибели выплюнул:«Прочь!»И каркала ворономГлухонемая,Упавшая сзадиДаурская ночь.______Я слышал:В монгольских унылых улусах,Ребенка качая при дымном огне,Раскосая женщина в кольцах и бусахПоет о бароне на черном коне…И будто бы в дни,Когда в яростной злобеШевелится буря в горячем песке, —Огромный,Он мчит над пустынею Гоби,И ворон сидит у него па плече.
БРОНЕВИК
У розового здания депоС подпалинами копоти и грязи,За самой дальней рельсовой тропой,Куда и сцепщик с фонарем не лазит, —Ободранный и загнанный в тупик,Ржавеет «Каппель», белый броневик.Вдали перекликаются свисткиЛокомотивов… Лязгают форкопы.Кричат китайцы… И совсем близкиВеселой жизни путаные тропы;Но жизнь невозвратимо далекаОт пушек ржавого броневика.Они глядят из узких амбразурЖелезных башен — безнадежным взглядом,По корпусу углярок, чуть внизу,Сереет надпись: «Мы — до Петрограда!»Но явственно стирает непогодаНадежды восемнадцатого года.Тайфуны с Гоби шевелят пески,О сталь щитов звенят, звенят песчинки…И от бойниц протянуты мыскиПеска на опорожненные цинки:Их исковеркал неудачный бойС восставшими рабочими, с судьбой.Последняя российская верстаУшла на запад. Смотаны просторы.Но в памяти легко перелистатьВесь длинный путь броневика, который,Фиксируя атаки партизаньи,Едва не докатился до Казани.Врага нащупывая издалека,По насыпи, на зареве пожарищ, —Сползались тяжко два броневика,И «Каппеля» обстреливал «Товарищ».А по бокам, раскапывая степь,Перебегала, кувыркаясь, цепь.Гремит великолепная дуэль.Так два богатыря перед войсками,Сойдясь в единоборческий дуэт,Решали спор, тянувшийся годами…Кто Голиаф из них и кто Давид —Об этом будущее прогремит.Подтягиваясь на веревке верст,Кряхтя, наматывая их на оси,Полз серый «Каппель», неуклонно пер,Стремясь Москву обстреливать под осень,Но отступающим — не раз, не два —Рвались мостов стальные кружева.А по ночам, когда сибирский мракСадился пушкам на стальные дула, —Кто сторожил и охранял бивак,Уйдя за полевые караулы?Перед глухой восставшею странойСтоял и вслушивался, стальной…Что слышал он, когда смотрел туда,Где от костров едва алели вспышки,И щелкнувшей ладонью — «на удар!» —Гремел приказ из командирской вышки:«Костры поразложили, дуй их в пим!Пусть, язви их, не спят, коль мы не спим!»У командира молодецкий вид.Фуражка набок, расхлебаснут ворот.Смекалист, бесшабашен, норовист —Он чертом прет на обреченный город.Любил когда-то Блока капитан,А нынче верит в пушку и наган.Из двадцати трех — отданы войнеЧетыре громыхающие года…В земле, в теплушке, в тифе и в огне(Не мутит зной, так треплет непогода!),Всегда готов убить и умереть,Такому ли над Блоками корпеть!Но бесшабашное «не повезло!»Становится стремительным откатом,Когда все лица перекосит злостьИ губы изуродованы матом:Лихие пушки, броневик, твоиКрепят ариергардные бои!У отступающих неверен глаз,У отступающих нетверды руки,Ведь колет сердце ржавая иглаЛенивой безнадежности и скуки,И слышен в четкой тукоте колесКрик красных партизанов: «Под откос!»Ты отползал, как разъяренный краб,Ты пятился, подняв клешни орудий,Но, жаждой мести сердце обокрав,И ты рванулся к плачущей запрудеЛюдей бегущих. Мрачен и жесток,Давя своих, ты вышел на восток…Граничный столб. Китайский офицерС раскосыми веселыми глазами,С ленивою усмешкой на лицеТебя встречал и пожимал плечами.Твой командир — едва ль не генерал —Ему почтительно откозырял.И командиру вежливо: «Прошу!»Его команде лающее: «Цубо!»Надменный, как откормленный буржуй,Харбин вас встретил холодно и грубо:«Коль вы, шпана, не добыли Москвы,На что же, голоштанные, мне вы?»И чтоб его сильней не прогневить —Еще вчера стремительный и зоркий,Уполз покорно серый броневикЗа станцию, на затхлые задворки.И девять лет на рельсах тупикаРжавеет рыжий труп броневика.И рядом с ним — ирония судьбы,Ее громокипящие законы —Подняв молотосерпные гербы,Встают на отдых красные вагоны…Что может быть мучительней и горшеДля мертвых дней твоих, бесклювый коршун!
Цицикар, 1928
В ЛОМБАРДЕ
В ломбарде старого ростовщика,Нажившего почет и миллионы,Оповестили стуком молоткаМомент открытия аукциона.Чего здесь нет! Чего рука нуждыНе собрала на этих полках пыльных,От генеральской Анненской звездыДо риз с икон и крестиков крестильных.Былая жизнь, увы, осужденаВ осколках быта, потерявших имя…Поблескивают тускло ордена,И в запыленной связке их — Владимир.Дворянства знак. Рукой ростовщикаОн брошен на лоток аукциона.Кусок металла в два золотника,Тень прошлого и — тема фельетона.Потрескалась багряная эмаль —След времени, его непостоянство.Твоих отличий никому не жаль,Бездарное последнее дворянство.Но как среди купеческих судовНадменен тонкий очерк миноносца, —Среди тупых чиновничьих крестовБелеет грозный крест Победоносца.Святой Георгий — белая эмаль,Простой рисунок… Вспоминаешь кручиФортов, бросавших огненную сталь,Бетон, звеневший в вихре пуль певучих,И юношу, поднявшего клинокНад пропастью бетонного колодца.И белый окровавленный платокНа сабле коменданта — враг сдается!Георгий — он в руках ростовщика!Но не залить зарю лавиной мрака.Не осквернит негодная рукаЕго неоскверняемого знака.Пусть пошлости неодолимой клевШвыряет нас в трясучий жизни кузов, —Твой знак носил прекрасный ГумилевИ первым кавалером был Кутузов!Ты гордосгь юных — доблесть и мятеж,Ты гимн победы под удары пушек.Среди тупых чиновничьих утехТы — браунинг, забытый меж игрушек.Не алчность, робость чувствую в глазахТех, кто к тебе протягивает руки,И ухожу… И сердце всё в слезахОт злобы, одиночества и муки.
ВОСЕМНАДЦАТОМУ ГОДУ
Идут года. На водоемах мутныхЛетящих лет черту не проведу.Всё меньше нас, отважных и беспутных,Рожденных в восемнадцатом году.Гремящий год! В венце багровых заревОн над страной прозыбил шаткий шаг,То партизан, то воин государев,Но вечно исступлением дыша._____И, обреченный, он пылал отвагой.Был щит его из гробовой доски.Сражался он надломленною шпагой,Еще удар, и вот она — в куски.И умер он, взлетев ракетой яркой,Рассыпав в ночь шрапнели янтаря;В броневике, что сделан из углярки,Из Омска труп умчали егеря.Ничьи знамена не сломила гибель,Не прогремел вослед ничей салют,Но в тех сердцах, где мощно след он выбил,И до сих пор ему хвалу поют.И не напрасно по полям СибириОн проскакал на взмыленном конеВ защитном окровавленном мундире,С надсеченной гранатою в руке.Кто пил от бури, не погасит жаждыУ мелко распластавшейся струи,Ведь каждый город и поселок каждыйСберег людей, которые — твои.Хранят они огонь в глазах бесстрастных,И этот взор — как острие ножа.Ты научил покорных, безучастныхВеликому искусству мятежа!Пусть Ленин спит в своем гробу стеклянном —Пуст Мавзолей и мумия мертва,А ты еще гуляешь по полянам,И году прогремевшему — хвала.Хвала тебе, год-витязь, год-наездник,С тесьмой рубца, упавшей по виску.Ты выжег в нас столетние болезни:Покорность, нерешительность, тоску.Всё меньше нас — о Год! — тобой рожденных,Но верю я, что в гневе боевомПо темным селам, по полям сожженнымПроскачешь ты в году…
Примечания
На обложке книги дата «1928», на самом деле сборник вышел осенью 1929 года. Об искажении взятого к книге эпиграфа из стихотворения А. Блока «Рожденные в года глухие» подробно см. предисловие к наст. изд. Сборник воспроизводится полностью (кроме стихотворений, входивших в более ранние книги Несмелова).
У карты— «12 000»(как и в других местах, у Несмелова для понимая и звучания стиха цифры следует читать как слова, в данном случае это «двенадцать тысяч».
Разведчики— Вс. Иванов— Иванов Всеволод Никанорович (1888–1971), поэт и прозаик; в 1920 г. через Корею эмигрировал в Харбин, где, несмотря на эмигрантское положение и антикоммунистические статьи, воспринимался как советский резидент. В феврале 1945 год вернулся в СССР, репрессирован не был. Оставил пространные и до сих пор целиком не изданные воспоминания, в которых рассказывает о периоде до эмиграции и после нее, тщательно обходя сам факт своего пребывания в Китае.
Сова— верк (нем.) — отдельное фортификационное укрепление, входящее в состав крепостных сооружений, и способное вести самостоятельную оборону. Оссовец— правильнее Осовец — крепость (и деревня) в Гродненской губернии (ныне на северо-востоке Польши), на Волыни, многократно переходившая в годы первой мировой войны от русских войск к противнику и наоборот; ныне в Ломжиньском воеводстве, Польша. Верден— город во Франции на реке Маас, место кровопролитнейшего сражения во время первой мировой войны.
Стихи о револьверах (1–6)— «…с капризником автоматом»— т. е. с револьвером, имеющим не ручную, автоматическую подачу патронов. велодог, веблей, маузер— разновидности револьверов времен первой мировой войны, причем маузер — револьвер немецкого производства, по описанию Несмелова — т. н. маузер калибра 7,7.
Партизаны— Валерий Перелешин писал в воспоминаниях о Несмелове («Об Арсении Несмелове», сборник «Ново-Басманная, 19», М., 1990, с.666): «Он угадал, например, смысл японской интервенции в Сибири и понял, что целью вмешательства была вовсе не борьба с коммунизмом. В его «Партизанах» речь идет о защите русской земли от захватчика, и поэт перевоплощается в партизана вообще — будь то белого, будь то красного».
Баллада о Даурском бароне— было опубликовано в СССР в журнале «Сибирские огни», 1927, № 5. Даурский барон— барон Роман Федорович Унгерн фон Штернберг (1886–1921), «черный барон» легенд и песен времен гражданской войны. Легенда о том, что Унгерн вместе с любимым вороном появляется в песках пустыни Гоби как призрак, появилась в эмигрантской печати в 1924 году. Урга— прежнее название Улан-Батора.
Броневик— неоднократно печаталось фрагментами (в том числе и в СССР). «Каппель» — бронепоезд Белой гвардии, названный по имя главкома Восточного фронта Владимира Оскаровича Каппеля (1883–1920), одного из соратников А.В. Колчака (присвоившего Каппелю чин генерал-лейтенанта), умершего от обморожения еще до выдачи Колчака в Иркутске. «Цубо!» (кит.)— «Убирайтесь!»
В ломбарде— «…от генеральской анненской звезды»— Орден Св. Анны, некогда учрежденный в память дочери Петра Первого Анны (сестры будущей императрицы Елизаветы Петровны) в 1735 г. в Германии, появился в России в 1742 году; просуществовал до 1919 года (сохранился приказ А.И. Деникина о награждении орденом Св. Анны 3-й степени «английской службы лейтенанта Рейдли Сиднея» от 5 января 1919 года); звезда полагалась лишь к первой степени этого ордена, отчего и слова Несмелова: «От генеральской…». «…и в запыленной связке их — Владимир»— орден Св. Владимира был учрежден в 1782 году по случаю двадцатилетия царствования Екатерины II и просуществовал до переворота 1917 года; особенность его заключалась в том, что кавалер ордена Св. Владимира никогда не должен был снимать его знаки; в табели знаков отличия он стоял сразу после ордена Св. Георгия; орден Св. Владимира был наградой, с самого момента его учреждения дававшейся исключительно за заслуги и выслугу лет — отсюда и пренебрежение Несмелова. «…Белеет грозный крест Победоносца»— Орден Св. Георгия Победоносца официально был учрежден в 1769 году, однако с 1855 года награждение орденом Св. Георгия 4-й степени за выслугу лет было прекращено, вместо него офицерам и генералам стали выдавать именно орден Св. Владимира с соответствующей надписью (отсюда противопоставление орденов Св. Владимира и Св. Георгия). М.И. Кутузов в качестве «первого кавалера» известен как первый кавалер всех четырех степеней этого ордена. «Солдатский» георгиевский крест («Святой Егорий») был учрежден в 1807 году, иногда его называли также Георгиевским крестом 5-й степени; с 1856 года солдатский Георгиевский крест также получил 4 степени. Н.И. Гумилев действительно был удостоен Георгиевского креста двух степеней. Несмелов не делает разницы между офицерским и солдатским орденами Св. Георгия.