Чтение онлайн

— А! Пра там! — сообщил старший, ткнул младшего локтем, и они расступились, продолжая с интересом глазеть на инквизитора при форме и со странной сумкой в руках.

Искомый человек выглядел ровно так, как должен был выглядеть столетний старик, всю жизнь проведший среди бумаг. Сухонький, согнутый временем в дугу, с белёсыми глазами и венчиком редких седых волос. Однако он был чист, тщательно выбрит и семенил весьма энергично, без помощи палки.

— Эй, охламоны, кого там принесло? — спросил Одуванчик, выйдя в тесную тёмную прихожую.

Выяснение, объяснение и попытки всучить пирог, от которого, конечно, постарались отказаться, заняли немало времени, но в конце концов Грач оказалась с нужным человеком вдвоём на тихой кухне. Втроём, если считать пирог, от куска которого она не смогла — да и не особенно старалась — отвертеться.

Жили Одуванчики весьма скромно, но опрятно и всё же не на грани нищеты. В комнатах тепло и сухо, пахнет едой и жильём, а ветхий снаружи дом внутри выглядел уютным и ухоженным.

— Фулат Сорока вас интересует? — с удивлением уяснил причину визита старик. — Да на кой он вам понадобился-то? Помер уж давно, прими его лес!

— Вы же наверняка слышали о пропаже в «Сорочьем гнезде» человека. Выясняю подробности.

— Эвон вы как глубоко копаете! — озадаченно качнул он головой. — Да чем покойный-то помочь может?

— Хочется разобраться в истории дома досконально, — не стала что-то выдумывать Юстафия. — Так вы помните старого Сороку?

— Как не помнить, местная достопримечательность, почитай!

Одуванчик оказался прекрасным источником сведений. Как и большинство стариков, он куда лучше помнил собственную молодость, чем вчерашний день, и в охотку принялся ностальгировать. Порой его заносило в весьма далёкие от основного вопроса темы, приходилось мягко возвращать обратно. И тем не менее визит не оказался напрасным, пищи для размышления подкинул.

Фулат Сорока был чрезвычайно одиноким типом со странностями — это Юстафия уже знала, но наконец услышала подробности. Он никого и никогда не звал в гости, почти ни с кем не общался, выбирался из своего гнезда крайне редко и по большой надобности. Слуг, что вовсе уж странно для человека из подобного рода, разогнал ещё до рождения Масина, и как один справлялся с большим особняком — этого никто не знал. Продукты ему привозили по договорённости, на пороге он их принимал и аккуратно расплачивался.

Про завещание Одуванчик тоже знал, но не в силу собственной службы, просто оно получило огласку и обсуждалось всем городом. Последняя воля последнего Сороки содержала огромное множество мелких распоряжений. Он упомянул с полсотни человек, каждому из которых причиталась какая-то ерунда. Немного денег, определённая и не то чтобы дорогая книга, пара милых, но отнюдь не бесценных статуэток. При этом судьбу всего остального имущества Фулат Сорока проигнорировал. Завещание не содержало никаких указаний о том, что надлежит делать с домом, и описания его содержимого там тоже не было. Поразительное единодушие с Хомяком.

Одуванчик вспомнил, что тогдашнего поверенного Сороки замучили вопросами, как он мог такое допустить, но ответа у бедолаги не было: закон не требовал полной описи своего имущества, и если человек изъявил волю в столь странной форме — это его право. По закону в таком случае остальное имущество отходило родне, каковой у Фулата не нашлось. Город с замиранием сердца выждал положенный срок, но из дальних краёв не явился дальний родственник, и в Песчаном никто не заявил прав на старый особняк со всем содержимым. Так он и отошёл в пользу города, а потом был выкуплен Хомяком.

— А как же, Икрата я тоже знаю, — ответил он на последующий закономерный интерес. — Знал то есть. Неплохой мужик был, но тоже с чудиной. С женщинами ему страшно не везло!

Оказалось, первая жена Хомяка умерла родами, вторая быстро от него ушла со скандалом, притом попыталась отсудить кучу денег — безуспешно.

Икрат представлялся человеком решительным, пробивным, смелым, одарённым предпринимательской жилкой. Состояние сколотил своим умом и умениями, но не зазнался, остался добродушен и вежлив с соседями, город не забыл. Многие изумлялись, на кой ему злополучное «Сорочье гнездо», а вот Одуванчик имел по этому поводу другое мнение.

— Не удивился я, дочка. Икрат старался помалкивать, а я всё ж запомнил, как он Сороками одержим был. Какой-то он клад там искал. Я уж не знаю, денежный, а то ли знания какие-то тайные…

— Хомяк увлекался науками?

— Ерундой он увлекался, — припечатал старик. — Во всякую мистику верил, легенды, сказки, и чего-то он особенного от «Сорочьего гнезда» ждал, тут и гадать нечего. Как поднялся, денег заработал, тогда и начал о покупке дома заговаривать. Долго городского главу обихаживал, тот всё с подозрением на дом косился, боялся дурного. Ну вот уговорил.

— Нашёл что-нибудь? — полюбопытствовал Юстафия. Нового она не услышала, но подтверждение версии Осота тоже было на пользу. Старому Одуванчику было куда легче верить, чем краеведу: он выглядел куда более разумным человеком и уж точно совершенно не заинтересованным.

— Думается мне, что нет. Разочаровался он в этом доме. То торчал безвылазно, когда там стройка шла, а потом приуныл как-то, загрустил… И дочка его всё нос воротила. Приехали они сюда с семейством, как в столице неспокойно стало, неприятная девица. Ты вот тоже из столицы, а только при деле, да и видно, девушка хорошая, а та — вертихвостка. Строила из себя белую кровь, чистое перо, да только ничего собой не представляла-то. Избаловал её отец, видно, упустил воспитание...

От гостеприимного разговорчивого Одуванчика Грач выходила в задумчивости спустя полтора часа. Чем глубже она копала в прошлое этого дома, тем больше возникало вопросов. Вот только где искать на них ответы — понятнее не становилось.

К сожалению, прояснить, чего именно Хомяк хотел от дома, старик не сумел — и сам не знал. Они здоровались, но близко не знались — не те отношения, чтобы откровенничать. Зато он сумел косвенно подтвердить подлинность оптограмм: припомнил, как Икрат гордился этим наследием, оставшимся от прошлых хозяев.

Фулат Сорока был примечателен не только своим затворничеством, звание безобидного городского сумасшедшего он носил по праву. Порой разговаривал с пустым местом, застывал посреди улицы, пялясь куда-то в пространство. Как-то к любопытству соседей развёл во дворе костёр и с восторженными воплями жёг какие-то бумаги в папках. Это был своего рода подвиг, потому что открытого огня последний Сорока боялся до паники.

Это выглядело странно, потому что родился он после злополучного пожара, уничтожившего и без того немногочисленное семейство, но, видимо, чего-то такого наслушался от родителей… Их Масин не застал, но болтали, будто оба были немногим разумнее собственного сына.