Чтение онлайн

— Должно быть, ты вообразила, что хорошо спряталась, — насмешливо бросил Ричард. — Нанкин. Гарем сумасшедшего царька. Изобретательно, надо признать. Для тебя.

Он достал портсигар, вынул сигару. Откусил кончик, сплюнул на пол. Чиркнул спичкой, поднес к кончику — неторопливо, давая разгореться. Выдохнул дым в сторону Виктории, не глядя на нее — как выдыхают в пустоту.

— Гадаешь, как я тебя нашел? — Поднял глаза, взглянул ей в лицо. — Робертс. Помнишь его? Добрая душа. Написал в британское консульство, сообщил, где тебя искать. — Он слегка качнул головой, как будто сам находил это забавным. — Хороший человек, Виктория. Богобоязненный. В отличие от некоторых.

Она не шелохнулась. Только пальцы на коленях сжались сильнее.

Ричард увидел. Усмехнулся, затянулся вновь.

— Я явился с военным пароходом. С солдатами. Встал под стенами дворца и дал понять, что уйду не один. — Сигара описала в воздухе ленивый полукруг. — Эти мятежники воюют на три фронта, четвертый им ни к чему. К самому главарю меня не пустили — безумец возомнил себя Богом. Но его супруга, к счастью, оказалась весьма разумной. Мы с ее людьми быстро договорились: она выдает тебя, а я убираю пушки.

Он помолчал, глядя на нее с тем выражением, которое Виктория знала наизусть — то самое, что всегда предшествовало самому худшему.

— Твой китаец, кстати, тоже не сидел сложа руки. Готовил побег. Веревочная лестница, одежда, подпиленная решетка. Как трогательно. — Он стряхнул пепел на пол. — Жаль, только, что напрасно. Жена царя знала о каждом его шаге с самого первого дня. Просто ждала — смотрела, как далеко он зайдет.

Ричард не спеша затянулся.

— Он казнен, Виктория. Как удобно — мне не пришлось даже просить.

Она услышала. Приняла. Тело не дрогнуло — только где-то в горле что-то сжалось и осталось стоять поперек, словно кость.

Ричард поднялся.

Виктория тоже вскочила с койки раньше, чем успела подумать. Отступила на шаг, другой, пока не уперлась спиной в переборку.

Он шел к ней медленно, не торопясь — давая ей время почувствовать каждый шаг. Она всегда забывала, какой он большой, пока снова не оказывалась вот так: спиной к стене, и некуда отступать.

Остановился в двух футах. Тлеющий кончик сигары оказался у ее лица — жаркий, опасно близкий. Сладковато-горький дым заполнил легкие. Виктория непроизвольно подняла руку — отогнать — но не отважилась. Опустила, сжав пальцы в кулак.

— В Шанхае, — тихо сказал Ричард, — мы с тобой поговорим. Обстоятельно. — Нагнулся чуть ближе. — Без свидетелей.

Виктория вжалась в переборку.

— Ты опозорила мое имя. Офицера британской армии. Сбежала с каким-то узкоглазым дикарем. — Он затянулся сигарой. — Чем ты ему заплатила, Виктория? За то, что тащил тебя через пол-Китая? — Он ждал, глядя на нее в упор. — Молчишь. Правильно молчишь. — Наклонился к самому ее лицу. — Шлюха!

И вот тогда что-то произошло.

Она почувствовала это прежде, чем осознала. Подбородок вздернулся сам. Виктория посмотрела на мужа — прямо, в эти светлые пустые глаза — и услышала собственный голос:

— Я любила его.

Тишина.

Слова повисли между ними — и Виктория ощутила, как что-то сдвинулось внутри. Не стало легче. Но иначе. Как будто произнесенное вслух перестало быть только ее — стало настоящим, тем, чего уже не отнять никакими «разговорами» в Шанхае.

Он был. Это было.

Юньфэй существовал.

Скулы Ричарда побелели. Белизна разлилась от скул к вискам, желваки вздулись, пальцы сжались в кулак. Он поднял сигару.

Виктория зажмурилась.

Тлеющий кончик был у самого ее лица — она чувствовала жар кожей, не открывая глаз. Секунда. Другая. Его дыхание — тяжелое, сквозь стиснутые зубы.

Потом — резкий шипящий звук, запах горелого дерева и жженого табака. Она открыла глаза.

В двух дюймах от ее виска в переборке дымилось пятно.

Ричард смотрел на нее. Несколько секунд — просто смотрел. Потом резко отвернулся, шагнул к двери. Не глядя схватил фуражку со стола.

— Послезавтра прибудем в Шанхай, — бросил через плечо. — Готовься.

Вышел. Щелкнул замок.

Виктория осталась стоять у переборки. Дрожала — мелко, неостановимо, от плеч до кончиков пальцев. Ноги подкашивались, по спине катился холодный пот. Но она не села. Не сползла на пол. Стояла, прижавшись спиной к твердому дереву, и дышала — осторожно, неглубоко, словно глубокий вдох мог что-то сломать.

Я сказала это вслух.

Она провалилась в сон под самое утро — тяжелый, без сновидений, как будто кто-то задул свечу и наступила темнота.

Стук в дверь вырвал ее обратно.

Виктория открыла глаза. Потолок. Деревянные панели в сером свете утра. Пароход.

— Войдите, — сказала она и не узнала собственный надтреснутый голос.

Дверь распахнулась. Юнга — веснушчатый, с рыжими вихрами — вошел, не глядя на нее, поставил на стол поднос и вышел. Даже не взглянул.

Щелкнул замок.

Виктория села на койке и на секунду зажмурилась. Голова была тяжелой, будто набитой камнями. Все ныло — две бессонные ночи подряд давали о себе знать.

Она посмотрела на поднос.

Яичница с беконом — желтая, блестящая от жира, с темными поджаристыми краями. Хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Кружка с чаем, от которой поднимался пар. Обычный завтрак, сытный и плотный — такой, от которого в другое время у нее бы потекли слюнки.

Виктория встала. Сделала шаг к столу.

Она любила бекон — любила этот запах дымка и соли, хрустящей корочки, воскресного утра. Но сейчас из-под этой привычной теплоты лезло что-то другое — прогорклое, приторно-жирное, тошнотворное.

Желудок взбунтовался. Виктория едва успела опуститься на колени и вытащить из-под койки ночной горшок.

Ее вырвало быстро и жестко, до слез, до дрожи в ногах. Она стояла на четвереньках, опираясь на койку, и дышала открытым ртом, пока все не прошло.

Потом поднялась, добралась до умывальника. Прополоскала рот. Плеснула воды в лицо — холодная, почти ледяная. Полегчало.

Села на койку. Смотрела на поднос — на эту дымящуюся яичницу, которую не могла заставить себя съесть, хотя от голода кружилась голова.

«Качка, — подумала она. — Просто качка. Морская болезнь».

Но пароход шел ровно. Янцзы была спокойной, почти неподвижной в это утро — ни ряби, но волн. Машина работала размеренно, без перебоев. Качки не было никакой.

Позапрошлой ночью в гареме она точно так же едва успела добежать до ночного горшка. И тем утром, еще в павильоне — то же самое. Она тогда решила: нервы, страх.