Чтение онлайн

При этом, по его мнению, «без капли сомнения можно говорить о том, что за разговорами о противодействии американской политике торговой дискриминации стран Восточной Европы и народного Китая подразумевалась также борьба с первыми проявлениями интеграции стран Западной Европы, в частности с планом министра иностранных дел Франции Робера Шумана, который в апреле 1951 года был реализован в виде Европейского объединения угля и стали (ЕОУС). Хотя надо признать, что анализ переписки, связанной с организацией МЭС, в том числе в бумагах Минвнешторга СССР, ВЦСПС, Института экономики АН СССР, Всесоюзной торговой палаты и Советского комитета защитников мира, показал: на первом месте стояли не столько соображения пропаганды, в том числе разоружения ради выгод мирной торговли, сколько ряд чисто прагматических предложений по развитию экономических связей между странами с различными социально-политическими системами в духе business as usual.

Изначально МЭС планировалось как неправительственное мероприятие. В каждой стране, которая приняла решение об участии в работе МЭС, был образован свой Национальный подготовительный комитет, в том числе в СССР. При этом в Москве такой орган координировал не МИД СССР, главой которого был Андрей Януарьевич Вышинский, а Внешнеполитическая комиссия ЦК во главе с Ваганом Григорьевичем Григорьяном. В ключевом документе по целям и задачам этого Совещания, который был передан им на утверждение Политбюро 26 января 1952 года, прямо говорилось, что основная цель работы МЭС «заключается в том, чтобы содействовать прорыву торговой блокады и системы экономической дискриминации в отношении СССР, стран народной демократии и Китая, которая в последние годы проводится правительством США со все большим нажимом» [155] . Таким образом, изначально это Совещание было призвано поддержать протестные настроения в «кругах западной буржуазии» за счет конкретной программы развития торговли и реально заинтересовать промышленные и торговые структуры ведущих буржуазных государств в прорыве этой блокады. Причем изначально в списке таких структур значились Торговая палата США, Национальный союз промышленников Великобритании, Генеральная конфедерация итальянской промышленности, Национальный совет предпринимателей Франции и др. При этом Франции в этом процессе отводилась ключевая роль, поскольку именно глава ее Комитета содействия международной торговле Робер Шамбейрон, несмотря на очень активное противодействие Р. Шумана, был самым рьяным поборником созыва такого Совещания. Однако вскоре ситуация резко изменилась, и, как уверяет М. А. Липкин, связано это было с изменением позиции самой Москвы.

На его взгляд, одним из «самых интригующих и загадочных фактов в истории МЭС» стал проект речи председателя Президиума Всесоюзной торговой палаты и советского представителя М. В. Нестерова, который был приложен к первому проекту решения Политбюро по МЭС, подготовленному на имя И. В. Сталина и разосланному ряду членов Политбюро, в частности Г. М. Маленкову, Л. П. Берии, Н. А. Булганину, А. И. Микояну, Л. М. Кагановичу и Н. С. Хрущеву. В первом варианте, датированном 26 января, было сказано: «Советский Союз исходит из возможности мирного сосуществования различных социально-экономических систем и готов развивать торговые отношения со всеми странами и со всеми торговыми и промышленными кругами». А уже в третьем варианте, который был датирован 2 февраля, говорилось: «Советский Союз исходит из возможности экономического сотрудничества различных экономических систем» [156] . Кто конкретно стоял за изменениями таких формулировок, установить пока не удалось, хотя М. А. Липкин, а также Ю. Н. Жуков предположили, что это было связано с обострением борьбы группы «ястребов» от ВПК, то есть Л. П. Берии и Н.А. Булганина, с группировкой «голубей» в лице Г. М. Маленкова и А. И. Микояна [157] . Между тем в итоговой резолюции МЭС все же было сказано о том, что «теоретически и практически доказано, что существование различных социально-экономических систем не может служить причиной, препятствующей развитию широких экономических отношений» и «при желании сотрудничества на основе равноправия и взаимной выгоды» оно может существовать «в значительных масштабах». Для достижения этих целей МЭС предлагал предпринять ряд шагов, в частности прекратить войны в Корее и Вьетнаме, подписать Пакт мира между пятью великими державами и разом прекратить гонку вооружений. Но все это было пока лишь на бумаге…

Реальным результатом конференции стало решение учредить Комитет содействия международной торговле, в задачи которого входила подготовка II Международной конференции по вопросам торговли и пропаганда итогов МЭС. Комитет был также призван передать предстоявшей Сессии Генассамблеи ООН резолюцию МЭС с прямым требованием созыва ООН Межправительственной конференции содействия мировой торговле. Однако вскоре после завершения работы МЭС советская сторона без каких-то видимых причин стала постепенно отстраняться от работы этого Комитета. Уже в конце июля 1952 года М. В. Нестерова скосила «дипломатическая болезнь», и он начинает явно избегать участия в заседаниях Бюро Комитета и контактов с Робером Шамбейроном. Более того, по указанию В. М. Молотова в конце ноября 1952 года был остановлен поквартальный взнос СССР в кассу Комитета в размере 48 тыс. инвалютных рублей [158] . Тот же М. А. Липкин и другие авторы либерального толка связывают это с тем, что именно тогда в Кремле «опять стали брать верх сторонники конфронтации с Западом», поэтому Москва сама дезавуировала многие собственные инициативы, в частности развитие торговли товарами ширпотреба. Иными словами, первоочередная цель МЭС о «прорыве торговой блокады» и реальной «перестройке мировых торговых отношений» так и не была реализована в полной мере прежде всего «из-за явного противоречия между проводимой И. В. Сталиным антизападной кампании внутри страны и попытками создать благоприятный образ СССР в мире» [159] . В целом же М.А. Липкин и Ко положительно оценивают работу МЭС, поскольку, по их мнению, «это была первая попытка приоткрыть "железный занавес"», повернуть саму логику международных отношений на путь «мирного сосуществования» и «предотвратить углубление военно-политической интеграции» США и Западной Европы. И, хотя это Совещание не привело к скорейшему достижению поставленных целей и задач, оно «обогатило советскую внешнюю политику свежими идеями, легшими в основу внешней политики страны в период Хрущева и Брежнева».

Вместе с тем оппоненты данной точки зрения абсолютно справедливо говорят о том, что именно Запад подтолкнул Москву к проведению такой политики, в частности подписанием в 26 мая 1952 года Боннского сепаратного договора с ФРГ. Более того, многие из них, в частности тот же В. Ю. Катасонов, утверждают, что на этом Совещании советская сторона попыталась в противовес политико-экономической экспансии США создать общий рынок товаров, услуг и инвестиций социалистических и развивающихся стран без долларовых расчетов. Таким образом, именно на МЭС де-факто началось формирование общего «недолларового» рынка, и лично И. В. Сталин, совершенно верно оценив высокий уровень поддержки данной задачи, активизировал работу на этом важном направлении. Поэтому в феврале-марте 1953 года по предложению Москвы в столице Филиппин Маниле состоялось региональное экономическое совещание стран Южной Азии и Дальнего Востока, и одновременно началась подготовка к проведению подобных региональных конференций в Аддис-Абебе, Тегеране, Буэнос-Айресе и даже в Хельсинки. Однако смерть вождя похоронила и этот перспективный проект по инициативе Н. С. Хрущева, так и не сумевшего понять его стратегических целей и задач [160] .

Как справедливо констатировали многие известные мемуаристы, ученые, писатели и публицисты (Б. Е. Черток, И. А. Серов, Я. И. Голованов, Н. С. Симонов, Ю. Н. Смирнов, А. Б. Безбородов, И. В. Быстрова, Д.В. Кобба, Р. А. Белоусов, В. С. Губарев, А. С. Галушка [161] ), чьи работы по вполне понятным причинам могли появиться на свет и стать достоянием широкой общественности только в постсоветскую эпоху, особое место в послевоенный период высшее советское руководство отводило развитию военно-промышленного комплекса и в первую очередь решению «атомной проблемы».

Хорошо известно, что первые работы по «атомной проблеме» начались вскоре после окончания Гражданской войны в ряде научных организаций Российской Академии наук, прежде всего в Ленинградском радиевом институте, основанном академиком В. И. Вернадским, который еще в феврале 1922 года откровенно заявил о том, что возглавляемый им «Радиевый институт должен… направлять всю работу на овладение атомной энергией», ставшей «самым могучим источником силы, к которому подошло человечество в своей истории». Тогда же в недрах этого Института были созданы и ряд научных лабораторий, где под руководством В. Г. Хлопина, Г. А. Гамова, И. В. Курчатова, Л. В. Мысовского и других талантливых ученых начались практические работы по изучению физики атомного ядра, итогом которых стало создание первого советского (и европейского) циклотрона. Чуть позже, в самом начале 1930 года, к этой важной работе активно подключились и другие академические структуры, в частности Ленинградский физико-технический институт под началом академика А. Ф. Иоффе, Московский институт химической физики во главе с академиком Н. Н. Семеновым и Харьковский физико-технический институт во главе с профессором И. В. Обреимовым.

Затем в конце ноября 1938 года, когда был накоплен богатый массив теоретических и практических открытий, Президиум АН СССР принял специальное Постановление «Об организации в Академии наук работ по исследованию атомного ядра», на основании которого была создана Постоянная комиссия по атомному ядру в составе академика С. И. Вавилова (председатель), академика А. Ф. Иоффе и докторов физико-математических наук А. И. Алиханова, И. В. Курчатова, И. М. Франка, В. И. Векслера и А. И. Шпетного [162] . Первоначально все работы по атомному ядру велись в открытом режиме и сопровождались активной публикацией научных работ В. Г. Хлопина, Л. В. Мысовского, А. П. Жданова, Н. А. Перфилова, Г. Н. Флерова, К. А. Петржака и других ученых. Однако уже в июле 1940 года все исследования по атомной проблеме были строго засекречены и под руководством академика В. Г. Хлопина создана «Урановая комиссия Президиума АН СССР», вплотную занявшаяся разработкой атомной бомбы, первый проект которой был создан в конце 1940 года в Харьковском физико-техническом институте под руководством профессора Ф. Ф. Ланге. И хотя академик В. Г. Хлопин дал отрицательный отзыв на этот проект, сам факт начала практических работ по созданию советской атомной бомбы был крайне показателен и опровергает устоявшееся мнение о том, что советская атомная бомба была создана исключительно благодаря усилиям советской нелегальной разведки, выкравшей все ее секреты в США.

Между тем уже в сентябре 1941 года по каналам ГРУ Наркомата обороны СССР (А. П. Панфилов) и Первого Управления НКВД СССР (П. М. Фитин) в Москву стала поступать первая и очень важная разведывательная информация о проведении в США и Великобритании таких же секретных работ по использованию атомной энергии для военных целей и созданию атомной (урановой) бомбы огромной разрушительной силы. Одним из самых важных документов, полученных по каналам советской нелегальной разведки, стал подробный отчет британского Комитета Military Application of Uranium Detonation («Комитет MAUD», или «Комитет Томсона») о работах по «военному применению уранового взрыва», над которым еще с апреля 1940 года активно работали члены данного Комитета — крупнейшие германские и британские физики Дж. Томсон, Г. Тизард, Р. Пайерлс, Дж. Ротблат, Дж. Чедвик, М. Олифант, К. Мендельсон, Э. Уолтон О. Фриш, К. Фукс и ряд других. Из материалов данного отчета, раздобытого одним из членов легендарной «Кембриджской пятерки» — британским дипломатом Дональдом Маклином, завербованным советским разведчиком А. Г. Дейчем («Стефаном») еще в 1934 году, — следовало, что с большой долей вероятности атомная бомба будет создана нашими «союзниками» еще до окончания войны.

Естественно, эта информация резко активизировала все работы по «урановой проблеме» в самом СССР, и уже весной 1942 года по инициативе начальника научно-технической разведки 3-го отдела Первого Управления НКВД Леонида Романовича Квасникова началась предельно ювелирная и планомерная охота за любыми данными американского атомного проекта. Именно этот молодой и талантливый чекист, ставший в феврале 1943 года заместителем главы советской резидентуры в Нью-Йорке Василия Михайловича Зарубина, совместно с другими советскими нелегалами — Григорием Марковичем Хейфецем, Александром Семеновичем Феклисовым, Анатолием Антоновичем Яцковым, Семеном Марковичем Семеновым и Елизаветой Юльевной Зарубиной — установил местонахождение главного научного центра «Манхэттенского проекта», расположенного в местечке Лос-Аламос в штате Нью-Мексико, завербовал его главных разработчиков Роберта Оппенгеймера, Энрико Ферми, Бруно Понтекорво и Лео Силарди, а также добился перевода в Лос-Аламос советского агента Клауса Фукса, который и стал основным источником всей научно-технической информации по американской атомной бомбе для Москвы. Кроме того, весомую лепту в «атомный шпионаж» внесла и лондонская резидентура советской нелегальной разведки во главе с Анатолием Вениаминовичем Горским и его заместителем Владимиром Борисовичем Барковским, которые также направляли в Москву ценную информацию о британском «Директорате Тьюб-Эллойс», главой которого стал бывший глава «Комитета MAUD» Джордж Паджет Томпсон. В итоге к концу войны объем агентурной информации стал настолько внушительным, что в ноябре 1944 года по предложению главы ПГУ Павла Михайловича Фитина для координации всей разведывательной работы по атомной проблеме в структуре НКВД СССР была создана отдельная Группа «С», которую возглавил глава 4-го Управления НКВД комиссар госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов.

Между тем, по мнению целого ряда авторов, первоначально Л. П. Берия, будучи главой НКВД, «усомнившись в достоверности полученной информации, выжидал семь месяцев» [163] , до тех пор пока 28 сентября 1942 года, то есть спустя всего две недели после старта «Манхэттенского проекта» и аналогичного британского проекта «Тьюб-Эллойз», И. В. Сталин не подписал Постановление ГКО № 2352сс «Об организации работ по урану», которое предписывало «обязать Академию Наук СССР (акад. Иоффе) возобновить работы по исследованию осуществимости использования атомной энергии путем расщепления ядра урана и представить Государственному комитету обороны к 1 апреля 1943 года доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива» [164] . При этом, как полагают ряд авторов, не последнюю роль в появлении данного Постановления сыграло одно из совещаний ГКО, прошедшее в начале сентября 1942 года, на котором Уполномоченный ГКО по науке профессор С. В. Кафтанов делал сообщение по атомной проблеме, основанное на «атомной тетради» немецкого физика-ядерщика Ганса Вандервельде, полученной им от полковника И. Г. Старинова, и двух «Записках» на имя И. В. Сталина от научного сотрудника ЛФТИ Г. Н. Флерова, которые были написаны им еще в апреле 1942 года, а также совместного обращения самого С. Ф. Кафтанова и директора ЛФТИ академика А. Ф. Иоффе, написанного ими незадолго до этого совещания [165] .