Чтение онлайн

Чуть позже, в октябре 1948 года, после получения первой достоверной информации об американской вычислительной машине ENIAC в Московском институте точной механики и вычислительной техники и в Киевском институте электротехники под началом Сергея Алексеевича Лебедева и Льва Израилевича Гутенмахера независимо друг от друга начались первые работы по макетированию отдельных элементов ЭВМ, опробованы различные варианты триггерных схем с применением неоновых ламп и разработаны схемы разнообразных счетчиков, сумматоров, дешифраторов и других приборов. В результате этой кропотливой и столь нужной работы уже в начале 1949 года под руководством С. А. Лебедева был создан первый образец советской ЭВМ-Малая электронная счетная машина (МЭСМ), а в начале 1950 года Л. И. Гутенмахер, который сразу после войны разработал несколько разнообразных проектов первых электронных аналоговых вычислительных машин (АВМ), представил новый проект безламповой ЭВМ с использованием электромагнитных бесконтактных реле на феррит-диодных элементах, на базе которого в 1954 году будет создана ЛЭМ-1. В том же 1949 году на базе Московского завода счетно-аналитических машин и Специального конструкторского бюро во главе с Михаилом Авксентьевичем Лесечко был создан новый Научно-исследовательский институт «Счетмаш», а в Алма-Ате открыты две новейшие лаборатории — машинной и вычислительной математики. Затем в 1951 году глава Лаборатории электросистем Энергетического института АН СССР И. С. Брук при активном участии своих новых учеников, среди которых особо выделялся будущий академик Николай Яковлевич Матюхин, создал Автоматическую вычислительную машину «М-1», работавшую на полупроводниках. После создания этого настоящего «чуда техники», с работой которого приезжали знакомиться Л. П. Берия, Н. А. Булганин и Г. М. Маленков, новый президент АН СССР А. Н. Несмеянов, академики А. Ф. Иоффе, П. Л. Капица, И. В. Курчатов, С. Л. Соболев, Ю. Б. Харитон и ряд других видных ученых, лаборатория И. С. Брука приступила к созданию новой, более совершенной цифровой вычислительной машины «М-2». На сей раз коллектив ее разработчиков возглавил его новый ученик Михаил Александрович Карцев, который на базе опытного завода Института горючих ископаемых АН СССР и опытного производства ОКБ МЭИ всего за десять месяцев создал еще более совершенную ЭВМ «М-2», работавшую на базе магнитного барабана с электронной памятью.

Тогда же, в 1952–1953 годах, но уже на базе СКБ-245, руководимого М. А. Лесечко, Ю. Я. Базилевский и Б. И. Рамеев создали и первые серийные ЭВМ, запущенные в реальное производство: сначала — ЭВМ «Стрела», а чуть позже — ЭВМ «Урал», — в которых впервые в мире вместо электронных ламп были установлены полупроводниковые (купроксные) диоды. Тогда же, в 1952 году, в издательстве Академии Наук СССР под редакцией член-корреспондента АН СССР Л. А. Люстерника вышел и первый вузовский учебник «Решение математических задач на автоматических цифровых машинах: программирование для быстродействующих электронных счетных машин». Наконец, в апреле 1953 года Государственная комиссия под председательством главы нового (и пока строго секретного) Института прикладной математики АН СССР академика Мстислава Всеволодовича Келдыша приняла к эксплуатации Большую электронную счетную машину (БЭСМ-1), а ее создатель — академик Сергей Алексеевич Лебедев — сменил академика М. А. Лаврентьева на посту директора Института точных машин и вычислительной техники АН СССР, которым руководил более 20 лет, вплоть до конца своих дней.

Можно не сомневаться в том, что в реальности делалось еще гораздо больше, просто многие работы, которые велись по линии военных ведомств и различных спецслужб, в том числе и в Академии артиллерийских наук под руководством двух ее президентов — сначала генерал-лейтенанта А. А. Благонравова (1946–1950), а затем сменившего его на этом посту главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова (1950–1953) — были строго засекречены. Но даже по этим скупым и фрагментарным сведениям можно уяснить, что именно при И. В. Сталине и был запущен тот самый мощный «кибернетический проект», охвативший десятки научных учреждений, конструкторских бюро и промышленных предприятий страны. В эту систему, помимо головного академического Института точной механики и вычислительной техники, Научно-исследовательского института электронных математических машин и Лаборатории электросистем Энергетического института АН СССР, вошли также Лаборатория вычислительной техники АН УССР, Ереванский институт математических машин, Пензенский институт управляющих вычислительных машин и другие научные подразделения и предприятия страны.

Надо сказать, что в последние три десятилетия по идейнополитическим мотивам ситуация в сельском хозяйстве страны в послевоенный период традиционно рисуется в самых мрачных красках, поскольку с конца 1980-х годов тогдашним руководством страны была поставлена прямая задача не только «доказать» ущербность советского колхозного строя, но и вылить очередные ушаты помоев на «преступное сталинское руководство», да и всю «порочную советскую экономическую систему». О том, как доморощенные, да и западные, антисталинисты [217] просто виртуозно манипулируют «аргументами и фактами», мы обязательно скажем чуть позже. А пока напомним прописную истину, что прошедшая война нанесла колоссальный урон всему сельскому хозяйству страны, прежде всего ее европейской части, которая подверглась оккупации, где в течение трех лет шли непрерывные ожесточенные бои [218] . Так, по данным Чрезвычайной государственной комиссии Н. М. Шверника, детально занимавшейся установлением и расследованием злодеяний немецко-фашистских захватчиков, в годы войны было разрушено более 73 000 сел и деревень, около 100000 колхозов и совхозов, 2890 машинно-тракторных станций, где были уничтожены, повреждены или похищены 137 000 тракторов, 49 000 комбайнов и 46 000 зерновых тракторных сеялок, разрушено почти 285 000 животноводческих ферм и построек. Поголовье лошадей за годы войны сократилось на 7 млн. голов, крупного рогатого скота — на 17 млн., свиней — на 20 млн., а коз и овец — на 27 млн. Посевные площади уменьшились почти на 37 млн. га, а средняя урожайность зерновых упала с 9 до 5,5 ц с га. Общая валовая продукция сельского хозяйства сократилась почти на 40%, производство зерна и хлопка — на 210–240%, а производство живого мяса — на 45%. Трудоспособное население деревни (прежде всего потомственных хлеборобов-мужчин) сократилось до 74 млн. человек, то есть почти на 30%, энерговооруженность сельского хозяйства упала на 40%, а жилой фонд на селе также сократился почти на 30%, то есть на 3,5 млн. домовладений [219] . Кроме того, в условиях войны, когда вся тяжелая промышленность и машиностроение работали на фронт, производство военной техники и боеприпасов, производство и поставка тракторов и плугов на село сократились в 9 раз, а комбайнов — вообще в 50 раз. В результате изношенный и устаревший машинно-тракторный парк МТС не мог в полной мере обеспечить все заявки колхозов и совхозов на пахоту и уборку урожая, а почти половина из них вообще не имели сеялок, сенокосилок, жаток, молотилок и конных плугов. Между тем начавшаяся в самом конце войны конверсия военного производства требовала немало времени и денег, поэтому разоренная войной деревня вынужденно полагалась на сильно ослабевшее конное тягло и использование в упряжке колхозных и усадебных коров. В этой ситуации промышленность смогла лишь быстро произвести и поставить колхозам и совхозам страны 1,7 млн. кос и 0,7 млн. серпов.

Кроме того, многие колхозы и совхозы при острейшем недостатке сельхозтехники, сильно ослабевшей лошадиной тяги и столь же острой нехватке мужской рабочей силы не могли соблюдать самые необходимые требования агротехники, в том числе качество обработки почвы и сроки посева озимых и яровых культур. Так, большая часть озимых под урожай 1946 года была засеяна некондиционными семенами и с очень большим опозданием. Например, в Краснодарском крае сев озимых продолжался до 10 декабря, а в целом по стране в срок было посеяно всего лишь 61% озимых культур. Весной же 1946 года по зяби вместо традиционных 55–60% яровых было посеяно лишь 22%. К тому же во многих регионах весенний сев был проведен с большим опозданием: в Воронежской области он длился 45 дней, в Пензенской — 55, а в Рязанской — вообще 70 дней. В целом по стране в основных зерновых регионах страны весенний сев шел на 10–15 дней дольше, чем в прошлые годы. Между тем, по оценкам большинства ученых, даже при благоприятных погодных условиях опоздание с севом всего на 10 дней сразу снижает урожайность зерновых культур на 15–20% [220] .

Столь тяжелое положение в сельском хозяйстве страны серьезно осложнилось и тем, что первый послевоенный год оказался самым неблагоприятным по своим природно-климатическим условиям. Летом 1946 года сильнейшая засуха за всю историю XX века [221] , погубившая большую часть зернового клина страны, охватила юго-восточные области Украины, всю Молдавию, Нижнее Поволжье, Северный Кавказ и Центрально-Черноземный район РСФСР, а в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке серьезный урон будущему урожаю, напротив, нанесли затяжные проливные дожди. Так, в одном из эпицентров засухи — Центральном Черноземном районе РСФСР — видовая (то есть предполагаемая) урожайность зерновых, определенная госинспекторами Министерства заготовок (Б. А. Двинский) и Министерства земледелия (И. А. Бенедиктов) в колхозах Курской области составила 3 ц с га, Орловской — 2,8, Воронежской — 2,7, а в Тамбовской — 2,4. В целом же по стране видовая урожайность была всего 4,6 ц с га, а урожай на корню и того меньше. В результате летом-осенью 1946 года валовой сбор зерновых культур составил всего 39,6 млн. тонн, то есть на 7,7 млн. тонн меньше, чем в 1945 году и в 2,4 раза меньше, чем в 1940 году. Понятно, что в таких тяжелейших условиях к концу 1946 года государство смогло заготовить всего лишь 17,5 млн. тонн зерна, из которых 11,6 млн. тонн направили на внутренние нужды, а остальные 5,9 млн. тонн поступили в госрезерв, который на начало нового 1947 года составил ровно 10 млн. тонн (в Министерстве продовольственных ресурсов — 4,5 млн. и в Министерстве заготовок — 5,5 млн.). Столь же тяжелая, правда чуть лучше, ситуация сложилась с урожайностью «второго хлеба» — картофеля. Если в предвоенном 1940 году его валовой урожай составил 76,1 млн. тонн, в 1945 году — 58,3 млн. тонн, то в 1946 году — только 55,7 млн. тонн. А из исторического опыта было хорошо известно, что к «большому голоду», как правило, приводил одновременный неурожай картофеля и зерновых культур. В результате государство во всех категориях аграрных хозяйств смогло заготовить всего лишь 4,6 млн. тонн картофеля. Наконец, засуха и проливные дожди нанесли большой ущерб всему животноводству. Так, только в 1946 году во всех колхозах страны из-за острой нехватки кормов (сена и фуражного зерна) пало 1 млн. 244 тыс. и было забито 1 млн. 214. тыс голов крупного рогатого скота, а в подсобных хозяйствах колхозников, хуторян и жителей поселков городского типа и в совхозах численность крупного рогатого скота сократилась на 1 млн. 500 тыс. голов, свиней — на 2 млн., а овец и коз — на 2 млн. 900 тыс. голов [222] .

Все эти факторы неизбежно привели к тому, что на конец 1946 года количество зерна на душу населения составило всего 230 кг, тогда как исторический опыт предыдущих масштабных голодовок со всей очевидностью показывал, что такой голод становился неизбежным уже при показателе в 350 кг зерна на душу населения. Положение могла спасти лишь сколь-нибудь серьезная помощь извне, однако не только в разоренной Европе, но даже в США ситуация с урожаем и угрозой масштабного голода была не менее тяжелая.

Именно эти главные причины масштабного голода в два первых послевоенных года хорошо известны всем тем, кто хоть поверхностно занимался данной темой. Однако целый ряд авторов, прежде всего такие столпы антисталинской историографии этого вопроса, как В. Ф. Зима, В. П. Попов, О. М. Вербицкая, Е. Ю. Зубкова, М. Эллман и другие, пустились во все тяжкие, занявшись не только грубой манипуляцией фактов и цифр, но и неприкрытой антисоветской пропагандой [223] . Вполне сознательно игнорируя объективные причины голода, а также резкое обострение международной обстановки в условиях начавшейся «холодной войны», среди главных причин голода 1946–1947 годов они традиционно называют следующие:

— Абсолютная неэффективность советского колхозного строя и категорический отказ сталинского руководства от проведения «радикальных преобразований», прежде всего роспуска колхозов, в том числе рентабельных и крепких хозяйств. Так, целый ряд авторов (В. П. Попов, Р. Г. Пихоя, Е. Ю. Зубкова) совершенно голословно утверждают, что в позднесталинский период положение в советской деревне только ухудшилось, она «находилась на грани разорения», колхозно-совхозная система «переживала острый, все нарастающий кризис», а само сельское хозяйство продолжало «деградировать». Более того, в работах упомянутых историков колхозно-совхозная деревня того времени предстает перед читателями как своеобразный ГУЛАГ, где царило «государственное крепостничество», и «зона подневольного труда», превращенного в новое «рабство».

— Оставление в силе Постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) № 508 от 13 апреля 1942 года «О повышении для колхозников обязательного минимума трудодней» [224] , в соответствии с которым он был повышен от 50 (для подростков) до 120 дней в году и за нарушение которого не только сами колхозники, но и руководящий состав колхозов привлекались к уголовной ответственности — от принудительных работ сроком 6 месяцев с удержанием 25% заработка до исключения из колхоза с лишением приусадебного участка. При этом записные антисталинисты стыдливо умалчивают о том, что сразу после февральского Пленума ЦК ВКП(б) 1947 года в данное Постановление было внесено существенное уточнение, что обязательный минимум трудодней сохраняется лишь для трудоспособных колхозников.

— Запредельно высокие обязательные поставки основных видов аграрной продукции в различные государственные фонды, которые для значительной части колхозов либо были непосильны, либо выполнялись на пределе возможного, а также новое увеличение налогов, которые в ряде работ (В. Ф. Зима, Р. Г. Пихоя) характеризуются как «налоговый террор», «налоговое удушение» и «безжалостная эксплуатация» колхозной деревни тоталитарным государством.

— Нежелание советского руководства отказаться от порочного довоенного курса на приоритетное развитие тяжелой индустрии и военно-промышленного комплекса за счет сельского хозяйства, в том числе путем «поспешного направления всех сил и средств на создание ядерного оружия», сроки испытания которого, по мнению И. В. Быстровой, можно было отодвинуть «на 2–3 года».