Лучше журавль
Шрифт:
– Здесь я застряла. Не знаю, как дальше. Поможешь?
Села в кресло с блокнотом и ручкой.
– Есть идеи? Ты ведь взял в тот проклятый самолёт единственный черновик будущего романа. Я плакала, когда узнала, что от личных вещей пассажиров ничего не осталось. Хорхе? Не жалко сюжета? Он ведь потерян. Поделись им.
Через два часа ожидания я пошла на кухню подогреть чайник.
В дверь позвонили. Дон Лусио стоял на пороге с коробкой.
– Сеньора Моника, вам не сказали? У вас внизу есть кладовая. Вот ключик. Я зашёл туда проверить, не сгорела ли лампочка, и обнаружил эту коробку. Стоит со времён дона Хорхе. Здесь, сбоку, его инициалы. Хотел выбросить – ему-то точно не пригодится, но тут вспомнил, что вам нужно отдать тарелку…
Я вцепилась в его находку, как гончая в подбитую утку.
– Спасибо, дон Лусио, спасибо. К завтраку занесу вам ещё кусочек.
Закрыла дверь за консьержем и понесла коробку на кухню. В ней оказались черновики и блокноты. Чтобы успокоить сердцебиение, заварила себе чай с ромашкой. До полуночи рассматривала заметки Ибаргуэнгойтии, листала его тетради, и вдруг услышала шёпот: «Послушай…»
Огляделась: никого. Лишь за окном ветер шевелил ветки лаврового дуба.
Вкус пепла
Обычной дорогой иди необычно.
Японская пословица
Луна растянула на улице две тени цвета спелого авокадо. Селесте отошла от окна, пригладила волосы, завязала на спине концы шали.
Скрипнула дверь. Грузное тело упало на пол.
– Принимай, хозяйка. Доставил.
– Спасибо, Эстефанио, спасибо. Благослови тебя Господь. Вот, возьми пирожков в дорогу.
Селесте протянула мужчине узелок, горячий и тяжёлый. Задвинула засовы, сняла с мужа мятую шляпу, стряхнула с неё сено. Расстегнула рубашку со следами от чужих ладоней. Леонардо приоткрыл глаз и засунул пальцы жене под блузку. Промычал:
– Ну а что мы? Пойдём, что ли…
– Сегодня нельзя.
Селесте стянула с мужниных ног сапоги из страусиной кожи. Леонардо схватил жену, притянул к себе.
– Всё нельзя да нельзя. Может, хватит уже считать дни? Два года женаты…
– Отпусти!
Селесте начала задыхаться.
– Отпусти же. Сейчас не до этого. Скоро Пасхальная неделя…
Она с трудом подняла мужа и повела его в спальню.
Ветер спускался с горы Альбан, с земли сапотеков, щипал фасоль, качал кукурузу. Скрёб стекла когтями, выл в щель под дверью. Селесте лежала на кровати, словно на жертвенном камне. Рядом спал Леонардо в рубашке с запахом лошадиного пота. «Чего ждёшь? – ствол старого можжевельника скрипел голосами предков. – Птицы несут яйца. Семена дают новые стебли. Всё, что живёт на этой планете, должно плодиться». Селесте зажала уши краями подушки.
Рассветные хлопоты прогнали ночные страхи. У хорошей хозяйки дел, как у утки перьев. Селесте долго решала, какую из свинок заколоть к Пасхе. Купила перцев, лука, белой фасоли, вместе с орехами перемолола всё в пасту. Заказала у торговцев мескаля с запасом, чтобы стол не оказался голым. Перегладила костюм Леонардо. Когда муж вернулся с лошадиного рынка, обед стоял готовый.
– Суп и рыба с твоим любимым зелёным моле.
Леонардо звенел ложкой о миску и рассказывал:
– …Хозяин отправил купить кобылу. Понравились мне две сивых. Спрашиваю, сколько лет. Отвечают: по четыре года. Открываю лошадкам рты, а у них все зацепы и окрайки стёрты. Говорю: так им лет по десять!
Селесте слушала его и набивала хворостом печку.
– Иди сюда, – произнёс Леонардо, когда опустела тарелка.
Женщина знала: когда у него такой густой голос, он хочет ласки.
– Мне сейчас некогда.
– В этом месяце ни разу, Селесте!
Леонардо швырнул в угол тарелку, вышел из дома. Разговаривая сам с собой, завалился в гамак на террасе.
Холод защекотал Селесте затылок. Женщина села на колени перед алтарём Пресвятой Чикинкирской.
– Как сказать ему? Научи, как сказать ему правду?
Она поплакала перед иконой, перекрестилась и вытерла щёки фартуком с запахом лука.
Утром снова казалось, что все в порядке. Селесте сварила кофе и распахнула запотевшие окна. Бросила на сковороду горсть семян чили. Подожгла сухую лепёшку, чтобы у моле появился вкус пепла. Перетёрла в ступке орехи, кунжут и гвоздику. Добавила бульона и ложкой мешала соус до высокого солнца.
Леонардо пришёл к обеду. Обсосал бараньи рёбрышки до блеска, вымакал соус хлебом.
– …Торговец не обманул, конь был молод. Но на ногах жеребца я всё-таки прощупал наливы. Оглядел копыта: плоские и в трещинах оказались. Я в три раза сбил цену – такой годится разве что съездить до рынка. Даже плуг не потянет…
Селесте поставила перед мужем манговый пудинг. Леонардо закусил нижнюю губу и ей улыбнулся.
– Отвези меня на рынок, – выпалила она.
А в мыслях решила: «Больше нельзя тянуть время. Сегодня ему скажу. Если выгонит, будь что будет».
Уже затемно занесли в сени покупки. Пока Леонардо кормил коня, Селесте грела бульон и перетирала в ступке жёлтый перец, красные цветы, травы. Полила пряным соусом оленину на тарелках и присыпала зёрнышками граната. Обмакнула в соль края рюмок, разрезала пополам лимоны. Перед тем как сесть за стол с мужем, поглядела на угол с Пресвятой Чикинкирской.
Они выпили за здоровье, молча ели. За окном лягушки пели тоскливые песни высохшему болоту, конь шарил мордой в свежем сене. Когда с тарелок исчезло желе из туны, Леонардо поглядел на жену налитыми чернотой глазами. Селесте встала, но муж ухватил её за запястье и посадил к себе на колени. Поцелуй с запахом мескаля наполнил её грудь туманом.
– Что такое? Чего дрожишь?
Она зажмурилась и прошептала ему на ухо:
– Хочу, чтобы только ты и я. Всегда. Никого больше.
Руки Леонардо повисли вдоль тела.
– Не понимаю…
– Не хочу.
– Чего?
Она погладила себя по животу.
– Почему не хочешь?
– Не знаю. Хочу, чтобы только ты и я.
Леонардо заходил по кухне. Его голос из глубины груди доносился, как из подземелья:
– Никогда же не ошибался. Всегда умел выбирать хороших… Готовит вкусно, хозяйничает, молодая, ходит в церковь… Как не заметил подвоха? Должен же был заметить…
Бормоча, взял шляпу и исчез в темноте за дверью.
Селесте спрятала пылающее лицо в ладонях:
– Что же будет? Что теперь будет?
Между огней
Дорога, как и все дороги, думала за них,
прежде чем они успели на неё ступить.
Милорад Павич
В нашей лодке мы спим, прижавшись друг к другу, оттого и снится нам одно и то же: двадцать шесть хижин кривой деревни Ла-Вела. Там на песке разводят костры, поют песни, манят ими тех, кто в море. В домах не запирают дверей, не занавешивают тряпками окна. Богатства не прячут, оно у всех одинаковое – дети. А жить в Ла-Веле проще простого: с рассвета и до обеда деревенские собирают фрукты. Потом едят то, что морской бог подбросил рыбакам в сети. До заката играют в шашки, поют старые песни, пока кто-нибудь из чужих земель не привезёт песни новой. Тогда все поют только её, пока не сделают старой.