Лучше журавль
Шрифт:
На Кюрасао никто не поёт песен. Тут мы тоскуем. Блас Мендрано тоскует особенно сильно – его женщина дальше всех, на Санта-Крусе.
– Если ночью пошёл дождь, – рассказывает нам Блас Мендрано, – никто не спит, люди сидят на крышах с вёдрами и тазами, собирают каждую каплю. И земли на Санта-Крусе нет. Привозим её с других островов, насыпаем в старые лодки, так и выращиваем бобы для своих тарелок.
– Как вы там живете? – спрашивает Луис Морено.
Блас Мендрано вздыхает.
– А ты думаешь, почему я пошёл на фруктовый челнок работать? Мой старший сын четвёртый год повторяет последний класс в школе. Я так распорядился: путь лучше сидит за партой, чем ловит черепах для туристов или стучит домино в беседке. Стоит заразиться ленью – её за всю жизнь не излечишь. Пообещал ему, что когда переедем на землю, отправлю его…
Блас Мендрано прервал свой рассказ – подошёл покупатель.
– Здравствуй, Крис, – говорю американцу в синей кепке.
Тот сухо кивает, щупает авокадо. Его жена нюхает дыни. Выбрали. Четыре глаза следят за стрелкой на весах. Пересчитали сдачу.
– Нас там тысяча человек на сто домов. Апельсины в ящике лежат просторней, чем мы живём на Санта-Крусе. Даже мертвецов возим хоронить на Тинтипан, другой остров. Набираем там кокосов – они спасают. И море пока позволяет себя рыбачить. Чего в нём только нет: лавраки, скаты, лангусты…
Блас опять замолкает, Эдуардо накрывает газетой игральные карты. Вдоль прилавков идёт старуха – мать губернатора Кюрасао.
Луис Морено подскочил к женщине с гроздью бананов.
– Сеньоре в подарок! Сладкие, как из рук Бога.
Фрукты отяжелили сумку, старуха убирается восвояси. Благодарно киваем Луису. Тот раскланивается, как артист после танца.
На Кюрасао мы не имеем права на радость. Наше место – за прилавком под красным навесом. Однажды Марсиано Лопес, хоть мы его и предупреждали, пошёл в бар на площади попить пива. Местные его оттуда прогнали. Мы, сидя в лодках, слышали их крики: «Проваливай отсюда, грязный венесуэлец». Да и женщины острова, как мы не угощали их клубникой и виноградом, никогда не отвечают нам на улыбки.
– …пообещал Наоми, что к осени увезу её и детей с Санта-Круса. Найду себе работу в Толу или Ковеньяс…
– Значит, перестанешь с нами плавать?
– Каждой женщине нужен муж дома. Живой муж, а здесь опасные воды.
Блас Мендрано трёт шею.
– Ну а ты когда женишься? – спрашивает меня Луис Морено.
– На ком? В Ла-Веле всех разобрали.
– Неужели? – ухмыляется. – А дочки трактирщика?
Нагибаюсь под прилавок, а у самого перед глазами картинка: Эстер Берия потрошит рыбу и вешает её попотеть на солнце. Рядом младшая, Стелла, давит лимон на улиток. Живых бросает в кастрюлю, а мёртвых – в море.
– Так они ещё девочки.
– Не думай. Старшей уже шестнадцать. Торопись, дружок, а то уведут и этих. Когда всю жизнь проводишь между огней, один из них должен манить сильнее. Блас мечтает увезти своих с Санта-Круса. Я коплю на золотое кольцо моей Галатее. А ты для чего носишься по водоворотам и ветроворотам?
Луиса Морено окликнула молодая голландка. Он открыл перед ней коробки с черешней.
Я отошёл от прилавка, вынул десять сентаво из сумки с выручкой за день и бросил монету в море. Загадал, чтобы на обратном пути ветер не выл, не было молний, а подводное течение, как в прошлый раз, не опрокинуло нашу лодку.
Когда круги на воде исчезли, полез в сумку за новой монетой. Держал её в кулаке, думал, и наконец прошептал:
– Хочу, чтобы согласилась Эстер.
Колокола в голове
Шипы и страхи сопровождают тех,
кто позволяет сбить себя с пути.
Мигель Анхель Астуриас
Мужчина и девочка наблюдали, как индеец тащит лодку по сырому песку.
– Папа, куда мы поплывём?
– К той башне над водой. Хочу посмотреть на неё вблизи.
Лес неподалёку молчал, словно ни одной живой твари не обитало в нём. Сухая трава шуршала позади гостей.
– Папа, отчего у озера так грустно жить?
– Наверное, потому, что озеро – замкнутый круг.
Мужчина поправил на шее девочки шарф. Она хотела ещё что-то спросить, но тут лодочник их поманил.
Чаго был из людей отоми, некогда лучших охотников и пастухов. Теперь в индейских владениях не было ничего, кроме пустых полей и редких писем издалека, от детей.
– У вас есть жена? – спросила девочка, стараясь перекричать мотор.
Она разглядывала кольцо из тёмного серебра на пальце лодочника отоми.
– Здесь у каждого есть жена. Моя Пачита работает в лавке, ощипывает на продажу кур. Иногда в церкви с другими бабами поёт мертвецам. Тоскливо поёт, хорошо, и платят ей лучше, чем мне.
Индеец кротко посмотрел на мужчину и добавил:
– У нас шесть детей…
– Чаго, откуда здесь столько воды?
Отоми сверкнул золотом на зубах. Он знал: чем больше туристы получают ответов, тем больше платят потом.
– Вода спускается с гор. Пепел с вулкана – им покрыта земля – держит её, не даёт ей убежать. Раньше текла в долину рекой, но потом те люди построили плотину, перекрыли выход воде…
Вдруг мотор заскрежетал и заглох. Индеец вздохнул и достал весло.
– Чаго, у тебя есть ещё одно?
– Есть, сеньор, но кто платит у нас не гребёт.
– Давай сюда. А то мы к вечеру не доплывём.
Девочка долго смотрела на индейца и наконец произнесла:
– Чаго, ты что-то ищешь?
Лодочник глядел за борт, отводя воду веслом.
– Папа, почему он молчит?
– Может, он думает, как сказать?
Чаго не сводил глаз с зелёной тусклой воды.
– Там дом, в котором Аткецали меня родила…
– Где? – изумилась девочка.
– Под водой. Холодная, она хранит наш Сан-Луис. Мутная, хранит нас от воспоминаний о нём.
– Папа, ты знал, что там город? Как случилось, что он утонул?
Отец поднёс палец к губам.
После долгого молчания лодочник снова заговорил:
– Мы построили Сан-Луис в низине, чтобы защитить его от ветров. Первые дома были лёгкими, как шалаши. Но потом испанцы научили нас строить так, чтобы жилища стояли и после бурь. Кочевники для них – плохие работники на полях. Оседлые – вот кто работает хорошо. Монахи возвели в нашей деревне храм святого Луиса, французского короля. Но мы больше любили свою церквушку, где исполнял желания наш чёрный Иисус…
– Куда дели колокола? – спросил мужчина, разглядывая пустоту под крышей башни.
– Сняли. Их звон не давал спать по ночам.
– Ветер качал?
– Если бы ветер… наш Рамон.
– Я думал, во всей деревне лодка есть лишь у тебя.
– Да. Только лодка тут ни при чём. Рамон звонил из-под воды…
– Как? – разом спросили девочка и отец.
– Наказывал нас за то, что мы оставили его одного. А что нам было делать? Он говорил: «Если не сдвинемся с места, они не посмеют нас затопить». Мы отвечали: «Затопят. Этим, в Идальго, очень нужна вода. Они или переберутся сюда, или помрут. А наших полей не хватит на всех. Теперь даже чтобы оленя в лесу убить, нужно сидеть затаившись три дня. К тому же новая, в галстуках, власть за каждый метр дома в низине даёт десять на высоте». Но Рамон не желал покидать землю, где закопаны его мать и отец. Даже когда мы все ушли, растащили пожитки по новым домам, Рамон продолжал поливать у себя в огороде цветы, в церковь ходил. Утром и вечером звонил в колокола. Часы на главной площади заводил. На закате доставал аккордеон, садился в саду, играл, собаки подвывали ему…