Чтение онлайн

Чаго вздохнул.

– Рамон остался. Длинная на часах бежала, толстая ползла за ней, а чиновники хлопали папками: не знали, как выманить упрямого старика. Однажды утром мы увидели с высоты, как наш Сан-Луис становится дном. Поднималась вода. «Что с Рамоном?» – спрашивали мы у трусливого народца в галстуках и пиджаках. Те отмахивались: «Да помер он. Живите спокойно уже». Но спокойно нам не жилось: на затопленной церкви всё так же звонили колокола. Только теперь не к службе, а по ночам.

– Значит, Рамон умер живым? – спросила девочка.

Индеец зачерпнул воды и омыл лицо.

– Мы все хотели верить, что Рамон мёртв. Только из-за звона колоколов наши дети разъехались по городам. Скот болел, ревел, дох. Да и мы, отоми, стали сходить с ума. Панчиту мою каждое воскресенье звали в церковь кому-нибудь петь. Тогда мы с мужиками скинули в воду колокола…

Отец девочки с сожалением покачал головой.

– Только проклятые продолжали звонить из-под воды. Мы слышим их до сих пор. Слышат даже те отоми, кто родился много потом.

Девочка зашептала отцу:

– Папа, пожалуйста, давай останемся на ночь, тоже послушаем…

– Хоть ныряйте – вы не услышите звон.

– Почему?

Индеец сморщился так, словно в него выстрелили ядовитой стрелой. Посмотрел на выцветший берег, на неподвижный лес и устало опустил в воду весло.

Худший из всех недостатков – это не иметь их вовсе.

Оноре де Бальзак

– Ушла?

Мы играли в триктрак. Федерико сидел напротив: штаны из помятого шёлка, расстёгнутая наполовину рубашка, борода четвёртой недели. Его игральные кости уже вторую партию гнали быстрее. Мои фишки снова скучились на одном поле. В надежде на преимущество, решил отвлечь его разговором. На мой вопрос он ответил кивком и ухмылкой:

– Да. Ну и чёрт с ней.

– Как скажешь.

Я поглядел в окно на большой темнеющий город – одному жить в таком особенно невыносимо.

– Эта дольше всех с тобой продержалась. Сколько? Три недели?

– Месяц.

Федерико бросил на доску кости и, задумчивый, поднёс к губам золотой перстень. Мне стало жаль его.

– Знаешь, что объединяет всех гениев? – спросил я.

– Что?

– Плохой характер. Все великие – невыносимые, сложные люди. Сам посуди: Никола Тесла утверждал, что личности с отклонениями не должны размножаться. Аристотель считал женщину получеловеком, оттого и есть она должна меньше…

– Генри Форд был антисемитом.

– Точно! Гитлер повесил его портрет в своём кабинете – что может быть красноречивей?

– Вирджиния Вульф писала в дневнике про своих слуг, что они тупые.

– Хичкок – тиран и отвратительный собеседник. А ты, мой друг, их всех невыносимей.

– Хочешь сказать, я тоже гений?

Когда Федерико перестал смеяться, я продолжил:

– Слышал когда-нибудь про странствующих мастеров и компаньонажи?

– К чему клонишь?

– Раз не можешь ни с кем ужиться на одном месте, значит твоё предназначение – это дорога. Ты ведь для работы используешь циркуль и угольник, вот и странствуй вместе с компаньонами твоего братства. Подумай, в скольких городах ты нужен. А столица – она забита оседлыми семейными мастерами…

Федерико поглядел на меня, ошеломлённый.

– Ты думаешь?

Ожившие фонари наполнили его зрачки светом.

– А как же всё это? Мои растения, попугай в клетке. Счета, в конце концов. Кто их оплачивать будет?

– Я присмотрю за домом, ты не волнуйся. Главное, не затягивай. Решения нужно принимать быстро.

Он потёр лоб.

– Да, ты прав. Заработаю и заодно развеюсь.

Федерико вскочил, заходил по комнате.

– Решено! Доделаю последний заказ и поеду.

Кубики на доске напомнили, что ход не был сделан. Но Федерико отодвинул доску, сел рядом и обнял меня.

– Спасибо, – прошептал он моей шее, похлопал по позвоночнику. – Спасибо. Все последние годы, знаешь, словно не жил вовсе. Одна и та же мебель на реставрацию, одни и те же собутыльники в привычных барах. Женщины приходили и уходили, а я мучился: почему ни с одной не получалось? Ответ таким простым оказался… Спасибо. Правда, спасибо.

– Не благодари. Друзья должны помогать друг другу.

– Именно! и за это мы выпьем танната.

Федерико направился к винному шкафу почти вприпрыжку.

Такую же походку я мог наблюдать час спустя дома, когда сказал жене:

– Дорогая, нам больше не нужно искать квартиру. Помнишь ту, которая так понравилась тебе на рождественской вечеринке? Через неделю она наша.

Всем нам суждено жить в желудке огромного монстра. Меня малюткой принесли ему в жертву, с тех пор я брожу по его лабиринтам, толкаю тележку с кофе, заглядываю в глаза, беру деньги, достаю из сумочки с монетами сдачу.

В тот день я поднялась с постели в шесть вечера, как обычно. Надела короткую юбку, фартук, накрасила губы. В семь уже шагала по коридорам рынка.

Как заведено, первым делом пошла к носильщикам. Здесь мы их называем дьяблеро. К сумеркам они устают так, что не могут говорить, только курят. Манят меня лениво. Они весь день возили тонны продуктов на тачках, чтобы потом отдать всё заработанное своим жёнам. Многим из них ещё нет и двадцати, а уже по два-три ребёнка. Даже если кого-то из них молодая душа и тянет наглотаться чужого ветра, они сидят на месте – надо работать. Их жены берут деньги, но давно не ласкают. Хорошо, что по вечерам мы с девочками развозим кофе.

Когда выхожу из закутка дьяблерос, где всегда пахнет железом и потом, коридоры рынка уже темны и пусты. Подкрашиваю в туалете губы и толкаю свою тележку в секцию пустой тары. У тех, кому из тысячи разбитых деревянных ящиков до рассвета нужно сколотить тысячу новых, времени мало. Такие всё глотают быстро, не жуют даже такос. У них грубые рты и руки, потому я, чтобы скорее забыть о звуках столкновения гвоздей с молотками, спешу через цветочные коридоры в секцию аукционов.

Цветочники смотрят новостные программы в подсобках, пока я прохожу мимо и набираюсь нежности у тюльпанов. Иногда краду лепесток у какой-нибудь розы, опускаю нос в солнце внутри ромашек. Закрываю глаза и представляю, что иду по королевскому саду, вдалеке – башни замка. Открываю глаза: лотки, бетонные стены, на крышках термосов с кофе следы от пальцев.