Чтение онлайн

Поднимаю голову. Жду. Не встаю — ноги не держат.

Дверь распахивается.

Они вносят его.

Дзиро и старший крестьянин держат носилки за ручки. На носилках — тело, накрытое какой-то грубой тканью. Рэн. Лицо видно — бледное, губы посинели.

Окаяма-сан идёт следом, несёт свой ящик. Лицо усталое, каменное.

Они осторожно, почти благоговейно опускают носилки на пол. Потом берут Рэна — двое за плечи, двое за ноги — и переносят на футон, уже расстеленный посреди комнаты. Там, где свет ярче всего от масляных ламп, расставленных по углам. Пять ламп — расточительство для деревенского дома.

Укладывают его на спину. Голова на маленькой жёсткой подушке.

Я всё ещё на коленях. Смотрю на его лицо.

— Он жив? — спрашиваю, и голос чужой, хриплый.

Окаяма-сан опускается рядом. Прикладывает два пальца к шее Рэна — ищет пульс.

Молчание длится вечность.

Потом кивает:

— Жив. Едва. Но жив.

Выдыхаю.

Только сейчас замечаю — двое других мужчин вышли. Вернулись без носилок. Стоят у двери. Лица мрачные, опущенные.

— А где... — начинаю. Голос обрывается. — Где О-Цуру? И извозчик?

Окаяма-сан не смотрит на меня. Начинает доставать из ящика склянки, ткань.

— Снаружи, — говорит один из крестьян глухо. — У стены дома. Мёртвых в дом не вносят. Нельзя. Осквернение.

Мёртвых.

Значит, точно мертвы. О-Цуру, которая молилась до последнего. Старик-извозчик, который всю дорогу молчал.

Лежат снаружи. У стены. Как мешки с рисом.

Проглатываю комок в горле. Киваю.

— Понятно.

Больше нечего сказать.

Окаяма-сан достаёт большие ножницы, с загнутыми концами. Начинает разрезать кимоно Рэна — от ворота вниз, вдоль по центру.

Ткань тёмная, пропитанная кровью, присохла к коже. Отлипает медленно, с тихим чавкающим звуком. Стягивает с плеч осторожно. Потом пояс, тоже в крови. Снимает хакама. Потом нагадзюбан — нижнее кимоно, когда-то белое, теперь красное.

Рэн лежит почти обнажённый, только в фундоси* (набедренной повязке) остался.

Я никогда не видела его раздетым. Ни разу. Я не разглядывала. Не пыталась подсмотреть.

Теперь вижу.

Тело худощавое, жилистое. Мышцы сухие, жёсткие — как у человека, который тренируется каждый день, но ест мало. Рёбра проступают. Шрамы — много шрамов. На плече — длинный, белый. На руках — короткие, параллельные. На груди — круглый, как от ожога.

И татуировка.

Вижу её — и дыхание застревает.

Змеи. Чёрные змеи, переплетённые в клубок. Начинаются на груди — под левым соском, спускаются вниз, закручиваются вокруг живота. Продолжаются ниже — скрываются под краем фундоси, уходят на бёдра. Головы змей направлены вверх — одна к шее, две к плечам. Глаза красные — единственный цвет в татуировке. Пасти открыты, клыки оскалены.

Красиво. Жутко. Завораживающе.

И все сразу понимают.

Окаяма-сан замирает — руки застывают над раной. Дзиро, который как раз входит с кипятком, останавливается на пороге. Роняет взгляд на татуировку. Глаза расширяются.

Крестьяне переглядываются. Один делает шаг назад, к выходу.

Тишина длится пять секунд. Десять.

Потом Окаяма-сан медленно выдыхает. Продолжает работу, как будто ничего не случилось. Но руки дрожат. Едва заметно, но дрожат.

Я смотрю на татуировку. Потом на лицо Рэна. Потом снова на змей. Красиво и страшно одновременно — завораживает, не отпускает взгляд.

Работа мастера. Дорогая работа. Такую делают месяцами, может быть годами. Каждая линия требует сотен уколов иглы, каждая чешуйка — боль и кровь. Это не просто украшение. Это знак. Печать.

Знак шиноби.

Ниндзя.

Не самурай. Никогда не был самураем.

С Огуро связан не честью — деньгами. Контрактом. Работой.

Если клан Огуро падёт — Рэн не станет ронином. Не будет обязан вспороть себе живот, чтобы последовать за господином в смерть. Он просто уйдёт. Найдёт другого хозяина, другую работу. Или не найдёт — будет жить как живут шиноби без заказов. В тени.

Слышу, как Окаяма-сан резко выдыхает. Ножницы выпадают из рук, звенят о татами.

Потом лекарь медленно поднимает ножницы. Голос глухой:

— Дзиро. Воду. Ткань. Сакэ.

Сын не двигается.

— Но отец... это же...

— Знаю, — обрывает Окаяма-сан. — Делай, что сказано.

Дзиро уходит медленно, оглядываясь.

Лекарь смотрит на татуировку. Потом на меня.

— Ты знала?

Качаю головой.

— Нет. Клянусь.

Окаяма-сан кивает. Лицо каменное.

— Понятно.

Молчание. Потом крестьянин у двери — голос тихий, испуганный:

— Окаяма-сан... если не вылечим... он умрёт, и клан шиноби... они же узнают... пришлют людей...

Не договаривает.

Если Рэн умрёт — клан накажет деревню.

Второй крестьянин:

— Но если вылечим... мы же видели... все видели... шиноби не оставляют свидетелей...

Тоже не договаривает.

Если вылечат — Рэн вернётся потом. Или пришлёт других. Убрать тех, кто видел.

Проклятие: вылечишь — умрёшь, не вылечишь — умрёшь.

Все понимают.

Окаяма-сан смотрит на Рэна. На змей. На рану.

Потом на меня:

— Вылечу. Потому что если он умрёт, а ты жива — ты скажешь, что мы не помогли. И деревню сожгут. Всю.