Чтение онлайн

А я не знаю, что сказать. Сижу. Смотрю на него. На доску для го между нами — пустую, с ровными линиями.

— Я не помню сестру, — говорю наконец хрипло. — Не помню своего настоящего имени. Не помню клана Хара. Вы рассказали мне историю, но она всё ещё кажется… ненастоящей. Чужой. Как пьеса, которую я смотрю со стороны.

Он молчит. Веер замирает.

— Зачем вы мне это рассказали? — спрашиваю тише. — Зачем сейчас? Зачем здесь?

Он улыбается — той же тонкой, печальной улыбкой.

— Потому что Исидзу всё испортил. Я хотел увидеть самое великое представление. Срежиссированное мной лично. Драму, финал которой я сам не знаю. Трагедию или торжество — зависело бы от актёров. — Качает головой. — А он влюбился. Как последний дурак. И развязка стала предсказуемой, скучной, банальной.

Встаёт. Подходит ближе. Останавливается в двух шагах от меня.

— Теперь, когда ты знаешь свою роль, — говорит медленно, отчеканивая каждое слово, — теперь ты можешь сделать то, что должна делать наследница клана Хара.

— Что же? — шепчу.

Он наклоняется. Смотрит прямо в глаза.

— Очистить имя своего дома. И отомстить.

Выпрямляется. Разворачивается. Идёт к двери.

— Подумай об этом, Иоши. Или Мики. Или Нана. Неважно, как ты себя называешь. Важно, что ты сделаешь дальше.

Сёдзи открываются. Закрываются.

Остаюсь одна.

Сижу на подушке перед пустой доской для го.

Смотрю на линии. На пересечения. На углы.

Считаю их. Раз. Два. Три. Четыре.

Сбиваюсь на пятнадцати.

Начинаю заново.

Три дня молчания

Три дня молчания

Гостила ещё три дня.

Три дня, когда мы больше не говорили об этом. О клане Хара. Об Иоши и Мики. О мести. Словно разговор тот ночью — просто дурной сон, который растворяется с рассветом.

Господин Такэда был безупречно вежлив. Приглашал на чай. Показывал новые свитки в своей коллекции — один с журавлями работы художника периода Камакура, другой с каллиграфией монаха Иккю.

Рассказывал истории о каждом — где купил, у кого, за какую цену. Голос ровный, спокойный, увлечённый.

Мы играли в го ещё дважды.

Я проигрывала оба раза — не так катастрофически, как в первый вечер, но всё равно проигрывала.

Он хвалил отдельные ходы, указывал на ошибки, объяснял, где можно было сыграть лучше. Терпеливо. Обстоятельно. Как учитель — ученицу.

Со стороны он был именно этим: наставником Наны Рэй, человеком, который разглядел талант в грязной девочке из борделя и вытащил её на свет.

Добрым старым господином, гордящимся успехами своей воспитанницы.

А на деле… на деле он был одиноким скучающим стариком, который играл людьми, как куклами в театре Бунраку.

Дёргал за ниточки — одну, другую, третью — и смотрел, что получится. Драма? Трагедия? Фарс? Неважно. Главное — не скучно.

Я не злилась. Совсем не злилась.

Странно, но это правда.

Может, потому что злость требует энергии, а у меня её не осталось.

Может, потому что за годы в борделе, за месяцы в доме Мори я привыкла быть вещью. Красивой, дорогой, желанной — но вещью.

Кто-то покупает. Кто-то продаёт. Кто-то использует. Я просто есть. Существую. Играю роль, которую мне дали.

Раньше роль называлась Мики.

Потом Нана Рэй.

Теперь Иоши из клана Хара.

Имена меняются. Суть остаётся.

Утром четвёртого дня мы уезжали.

Господин Такэда провожал нас у ворот. Те же серое кимоно. Тот же веер в руке. Та же тонкая улыбка на губах.

— Счастливого пути, Нана-сама, — сказал он, кланяясь. — Надеюсь, визит был приятным. И… полезным.

— Очень, — ответила я, отвечая на поклон. — Благодарю за гостеприимство, господин Такэда.

Он выпрямился. Внимательно посмотрел мне в глаза. Потом кивнул. Один раз. Всё понял без слов.

— Передавайте мои наилучшие пожелания господину Огуро, — добавил он негромко.

— Обязательно.

Развернулся и пошёл обратно в дом. Спина прямая. Шаги лёгкие. Веер торчит из-за пояса.

Не обернулся ни разу.

Рэн стоял у повозки, проверяя упряжь.

Дёрнул один ремень — крепко. Второй — тоже. Провёл рукой по боку лошади — та фыркнула, мотнула головой. Он похлопал её по шее. Тихо что-то сказал — не расслышала что. Лошадь успокоилась.

Волосы он собрал в узел на затылке, но несколько прядей выбились, падали на лоб. Отводил их раздражённо, но они упрямо возвращались. Наконец плюнул, перестал обращать внимание.

Одет в дорожное кимоно тёмно-синее, короткое, подвязанное широким поясом. На поясе — меч. Как положено самураю. Или бывшему самураю. Или тому, кто притворяется самураем. До сих пор не знаю точно.

Он поднял голову, увидел меня. Кивнул. Коротко, по-деловому. Открыл дверцу повозки, протянул руку помочь подняться.

Взяла. Пальцы тёплые, шершавые. Уже привычные.

О-Цуру влезла следом — торопливо, суетливо, как всегда. Прижимала к груди узел с вещами, хотя большую часть багажа уже погрузили заранее. Уселась на скамью напротив меня. Поправила кимоно. Пригладила волосы. Сложила руки на коленях.

Лицо серое. Под глазами синяки — тёмные, как чернильные кляксы. Губы поджаты. Она боится. До сих пор боится. Три дня в доме Такэды ничего не изменили.

Рэн сел последним, захлопнул дверцу.

Повозка тронулась плавно, без рывков. Колёса заскрипели по гравию. Ворота остались позади.

***

Сижу, глядя в окно. За ним деревья, рисовые поля, редкие домики под соломенными крышами. Мимо проходит крестьянин, тащит на спине вязанку хвороста. Кланяется, видя повозку богатых господ. Мы проезжаем мимо.

Думаю.

Знает ли Рэн, кто я?

Вряд ли. Кажется, нет. Кажется, он не знает, что я — Иоши Хара. Одна из последних потомков уничтоженного клана. Клана, который стёрли с лица земли за одну ночь.

Уничтоженного Огуро и его самураями.

Рэн — один из них?