Чтение онлайн

Нет. Слишком молод. Ему сейчас нет и тридцати. Он был ребёнком. Не мог участвовать в резне.

Но его семья… Он говорил, что они служат дому Огуро уже много лет. Поколение за поколением. Значит, его отец был там. Или дед. Или дядя. Кто-то из его крови держал меч в ту ночь. Кто-то убивал.

Не он. Не Рэн.

Но кто-то из его.

Смотрю на него украдкой. Широкие плечи. Прямая осанка. Руки, лежащие на коленях.

Руки, которые держали мои. Губы, которые целовали мои.

Нет. Не он. Повторяю себе снова. Не он.

Отворачиваюсь, смотрю в угол повозки. На пол, устланный тонкой циновкой.

— Нана-сама? — тихий голос О-Цуру. — Всё… всё в порядке?

Поднимаю взгляд. Она смотрит на меня испуганно. Руки сжаты в кулаки на коленях.

Киваю. Медленно.

— Всё в порядке.

Она не верит. Вижу по глазам. Но не решается спросить ещё раз.

Молчим.

Повозка качается. Скрип колёс. Фырканье лошади. Редкие покрикивания возницы: «Но! Давай, давай!»

Думаю дальше.

Надо бы узнать — понял ли Рэн, кто я? Заметил ли что-то? Слышал ли разговор с Такэда? Нет, не мог слышать.

Пока не знает.

Но рано или поздно надо будет спросить. Проверить.

Только не сейчас. Не при О-Цуру.

Смотрю на неё. Она отводит взгляд быстро. Смотрит в окно. Делает вид, что интересуется пейзажем.

Она что-то видит. Что-то чувствует. Между мной и Рэном. Служанки всегда чувствуют. Это их работа — замечать то, что не должны замечать, и молчать об этом.

Или не молчать. Если спросят.

Она донесёт госпоже Мори. Обязательно донесёт. Не из злости — из страха. Чтобы не наказали за недосмотр. Чтобы не обвинили в том, что не уследила за Наной-сама, позволила ей вести себя неподобающе.

Надо припугнуть. Предупредить. Дать понять, что молчание — в её интересах.

Но как пугать служанок? Я не знаю. В борделе старшие девочки пугали младших — щипали, таскали за волосы, прятали еду. Примитивно. Грубо. Здесь так нельзя. Здесь нужна утончённость. Намёки. Холодные взгляды. Ледяное молчание.

Улыбаюсь сама себе. Своим мыслям.

Госпожа Мори… О, наверное, она знает тысячу способов пугать служанок, не поднимая голоса. Не пошевелив бровью. Просто взглядом. Или паузой. Или тем, как ставит чашку на стол. Мне в этом не сравниться. Я всё ещё девочка из борделя, которая все считает и прячется в углах.

Но учусь. Быстро учусь.

Откидываюсь на стенку повозки. Закрываю глаза.

Мысли выматывали. Такие тяжёлые, словно держишь ведро, полное камней. И не можешь поставить. Потому что если поставишь — оно опрокинется, и камни раскатятся по полу, и все увидят, что там внутри.

— Разбудите меня, когда доедем до следующей станции, — говорю О-Цуру негромко.

— Слушаюсь, Нана-сама.

Задремала.

Хотя «задремала» — не то слово. Скорее провалилась. В чёрную воду без дна. Сон пришёл тяжёлый, липкий, без сновидений. Просто темнота. Пустота.

Спала. Не знаю сколько.

Проснулась, когда темнело.

Открыла глаза. За окном — вечер. Небо из синего превратилось в тёмно-лиловое. На горизонте ещё виднелась полоса света — узкая, оранжевая, как раскалённое железо. Но уже угасала. Тихо. Неумолимо.

Считаю секунды, пока она исчезает совсем. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Погасла почти.

Повозка качается в темноте. Слышу стрёкот цикад. Лето ещё не кончилось. Жара спала, но цикады помнят.

О-Цуру дремлет напротив — голова склонилась набок, рот приоткрыт. Дышит тихо, ровно. Устала.

Рэн сидит рядом с ней, у окна. Смотрит наружу. Неподвижный. Меч на коленях — рука лежит на рукояти, пальцы расслаблены, но готовы сжаться в любой момент.

Хочу снова закрыть глаза, когда—

Резкий рывок.

Повозка встаёт колом. Тормозит так внезапно, что меня швыряет вперёд. Вылетаю с сиденья. Ударяюсь о О-Цуру — плечом в её грудь, лбом в её подбородок. Она вскрикивает. Я тоже.

Сердце бешено колотится. Раз. Два. Три. Не могу сосчитать — слишком быстро.

Распутываюсь из объятий О-Цуру. Она плачет тихо, прижимает руки ко рту. Подползаю к окну. Выглядываю.

Снаружи — крик. Не слова. Просто крик. Гортанный. Нечеловеческий.

Потом удар. Глухой. Мокрый. Как мешок с рисом бросили на землю.

Рэн срывается с места мгновенно.

— Сидеть! — бросает он резко, не глядя на нас. — Не выходить!

Дверца распахивается. Он выскакивает наружу. Меч уже в руке — вижу блеск лезвия в сумерках. Дверца хлопает за ним.

Снаружи — звуки борьбы. Лязг металла. Крики. Топот ног по земле.

О-Цуру вцепляется в моё плечо. Пальцы впиваются так сильно, что больно.

— Нана-сама, — шепчет она. Голос дрожит. — Нана-сама, что это? Что происходит?

Не знаю. Не отвечаю.

Распутываюсь из её рук. Ползу к окну. Выглядываю.

Темнота почти полная. Только узкая полоса света на западе — последние отблески дня. Вижу силуэты. Движение. Рэн — спиной ко мне, широкие плечи, меч в руке. Перед ним — фигуры. Три. Нет, четыре.

Высокие. Слишком высокие.

Одна движется — резко, неестественно быстро. Рэн отбивает удар. Искры высекаются — значит, металл о металл. У них оружие.

Разбойники. Должно быть, разбойники.

Но почему они такие высокие? И почему двигаются так странно?

О-Цуру позади меня начинает молиться. Тихо, быстро, слова сливаются в один невнятный шёпот:

— Наму Амида буцу, Наму Амида буцу, Наму Амида буцу…

Раздражает. Почему-то невероятно раздражает. Хочу крикнуть — замолчи, это не поможет, боги не слышат. Но губы не слушаются.

Снаружи — ещё один крик. Рэн отступает. Вижу, как он делает три быстрых шага назад. Одна из фигур преследует его — движется рывками, как кукла на ниточках.

Потом ещё удар. Глухой. Мокрый.

Тишина на три секунды.

Дверца распахивается резко. Рэн в проёме. Лицо в крови — тёмные потёки на щеке, на подбородке. Дышит тяжело. Меч зажат в руке, лезвие тоже в крови.

— Бежим, — говорит хрипло. — Сейчас.

Хватает меня за талию — одной рукой, второй держит меч. Перекидывает на плечо как мешок. Мир переворачивается. Вижу его спину, пояс кимоно, рукоять второго меча за поясом. Голова болтается. Волосы падают вниз, закрывают лицо.