Чтение онлайн

— Да уж, — вздохнул старичок, — месяц без «обезьянки» — это не шутка. Скажи кому — не поверят… Как-растак почетным пенсионерам прожить в такой нелегкой ситуации без телевизора. Да ради чего же тогда мы всю жизнь на стройке надрывались. В пургу, в дождь, в солнцепек кирпич с панелью клали и так, и сяк. И вдоль язви его в душу, и поперек. Фундаментов одних сколько сложили. Стеночек и тонких, и толстых сколько вывели. А крыши, крыши какие покрыли! Каждому бы нашу крышу, так и все в порядке было б в энтом царстве-государстве. Ты посмотри, какие нынче у контор крыши. Тьфу, одним словом, а не крыши. И за что только люди деньги платят…

— Ладно, Фомушка, не причитай, — потянула его супруга за форменный строительный рукав, — Теперь-то уж оторвемся…

— Оторвемся-оторвемся, — согласился душой бодрячок, — На всю катушку оторвемся. Тащи все, что есть в печи. По такому-то случаю…

Марфа со счастливой улыбкой обернулась на кухню и обратно. Вкатила в комнату ящик пива «Два гиббона». Внесла несколько пакетов любимых крекеров «Обезьяньи лепешечки».

— Оторвемся, Марфуша, — прижал Фома жену к груди и сделал первый блаженный глоток из бутылки:

— Не пиво, а божья роса… Кабы у нас еще и дома все в порядке…

— Да и лепешечки, как всегда хороши. Хрустящие, душистые. К ним бы еще… — поддакнула Марфа и, не отрывая взгляда от экрана, смахнула подобающую слезу.

А на экране наступал критический момент. Участница — конопатая брюнетка с Ново-Пелагейских островов — робко вложила свою руку в первый ящик.

— Не в этом…, — не веря, махнул рукой Фома, — Нас на мякине не проведешь. Личико-то у нее благостное. Наверное, какого-нибудь песца погладила…

— И не в этом, — хрустнула чем-то Марфа, — Ишь глазенки как вытаращила. Там ежик, наверное, без головы без ножек. А может быть просто тушка…

— Смотри, смотри Марфа, — вскричал вдруг Фома, — Туда смотри, на группу поддержки. Это же…

— Катя, — перекрестилась Марфа, — не может быть…

— Это точно, точно она. Катюша… Деточка…

— Какая красивая сука, — восторгался Большой олень, глядя на экран в своем кабинете, — ей бы ее…

До своего нынешнего назначения, благодаря редкому и почетному имени, десять лет провел он главой местной администрации лафландского архипелага Тоскадуй. В его полном распоряжении были неполные пятьсот тысяч квадратных километров снежной пустыни. На этих подведомственных площадях жили по переписи два стада оленей, тридцать оленеводов, пятнадцать волков, три белых медведя. И не было там ни одного телевизора. Только радиоприемник, послушать который удавалось реже некуда.

День за днем сидел Большой олень в своем административном чуме, ожидая у динамика новостей с большой земли. И пару раз за год, когда чуть затихали постоянные метели, до него доносился слабый радиовяк: «Человек вырастил на Луне первый огурец… Ученые предвещают повальную полигамию…На Севере Лафландии ожидается метель…»

Он пытался крепить свой дух. Долбил полынью и нырял туда. Совершал пешие марш-броски по двадцать-тридцать километров в день в полной административной выкладке, то есть с портфелем и набором печатей. Отжимался с вяленым тюленем на плечах. Ничего не помогало. Врожденная мысль дротиком пронзала его увесистый мозг. Не давала покоя, не смотря ни на какие физические нагрузки. Большой олень был рожден думать, а не разводить бюрократию за полярным кругом.

И в одну очередную шестимесячную ночь он взревел-таки четвертым местным медведем. Превысив служебные полномочия и использовав в личных целях нескольких оленей, добрался по льду до ближайшего материкового магазина. И уже через три месяца сидел в своем чуме над самоучителем братского языка.

Других самоучителей в тот день в магазине не оказалось. Но ему было все равно. Большой олень был уверен, что только непомерное учение выведет его из темной простуженной могилы в лихорадочный высший свет.

Ой, как нелегок был братский язык. Падежи, склонения, исключения. День и ночь, как заклинание читал Б.О. свои молитвы: «„жи“ и „ши“ пиши через и…», «рос/раст», «гор/гар», «Стеклянный, оловянный, деревянный…»

Через два года ежедневных четырнадцатичасовых занятий великим и могучим братским языком специфичные знания из Большого оленя полились через край, и тогда он послал на большую землю большую статью для большого филологического журнала, претенциозно назвав ее «О некоторых больших несообразностях в братском языке».

Статью напечатали на удивление. А еще через три года нежданно-негаданно Большой олень был приглашен на первую в его жизни лингвистическую конференцию. И еще через пятилетку был официально признан лучшим знатоком братского языка.

Когда же перманентная экономическая война с братьями как бы закончилась, то кого, как не его — знатока такого — было направить на улучшения всякого рода отношений. Так Большой олень и вырвался из пожизненной ссылки. Так и стал и официальным, и полномочным, и чрезвычайным…

И все пошло как по писанному: небоскребы, полдники, фестивали…, цветы, мрамор, панбархат… Но иногда он все же тосковал по своему административному, удаленному от шума городского чуму. Думал, что, наверное, неплохо было бы там на настоящих моржовых шкурах оттянуться месячишко другой с какой-нибудь вот такой вот братской сукой.

И Большой Олень, глядя на экран, раскатал губы по полной программе. Представил себе, как Катя в заячьем комбидрессе, горячая, тускло блестящая в лучах костра, подносит ему копыто медвежьей крови. Он медленно пьет соленую вязкую жижу. Чувствует, как эта кровь бросается ему в голову. А Катя намазывает его тело тюленьим жиром. Сидящий за ширмой шаман все чаще и чаще бьет в бубен…

— И зачем я эта девочка убрал? — заехал под дых телевизору Зураб. — Не заработал на ней ничего. Ни одна копеечка. Только два поцелуй. А кто-то другой эта девочка сейчас имеет… Имеет и имеет… Имеет и имеет… Шалава…

Всю жизнь за сотни километров от столицы и за тысячи от Лафландии Зураб мечтал выбиться вверх, прославить свой род потомственных среднегорных чабанов. И с самого детства шаг за шагом продвигался он к заветной цели.

Не так, что ли, посаженая голова его отторгала знания. Но три барана, случайно забредших в его объятия, помогли Зурабу получить аттестат о среднем образовании. И тогда, на выпускном вечере в караван-сарае он понял, что не надо в жизни делать ничего. Ни хорошего, ни плохого. Никому и никогда. Нужно просто пошире расставлять руки в подходящий момент, и тогда все само к тебе приплывет.

Когда, осознав сию мудрость, он вышел на улицу, то тут же к нему в объятия угодил зубной врач вместе со своей лицензией. И как следствие, два последующих года Зураб дробил зубы и крушил челюсти. По ночам же отдыхал, вскрывая скальпелем карманные опухоли припозднившихся прохожих.

Сколотив необходимый капиталец, Зураб переехал в заповедную столицу и перешел на плановые ночные операции. И хотя количество смертельных исходов было необычайно высоко, попавший в его объятия районный инспектор общественного питания все же предоставил Зурабу лицензию на управление рестораном: