Любовь к далекой: поэзия, проза, письма, воспоминания, Гофман Виктор Викторович

Любовь к далекой: поэзия, проза, письма, воспоминания

Гофман Виктор Викторович

Шрифт:

X. ВСТРЕЧНЫЕ ТЕНИ

О, встречные тени на улице людной. Вас создал чадящий, удушливый газ. Ужель и на солнечном свете вам трудно? Усталы и скудны улыбки у вас. О, встречные люди на улице шумной, Зловеще-угрюмый, тревожный поток, Вы — отблески Смерти властительно-чумной, С багровым затеком расплывшихся щек. Куда вы спешите? Чего вы хотите? Уйдите! Уйдите! Я вас не хочу! Ужель вы спешите на радость открытий, На радость открытий навстречу лучу? Здесь солнце в лучах многозвонных и алых. – Не надо усталых! Идите домой! Идите, сидите в зловонных подвалах, Заботливо скрытые ласковой тьмой.. Кружатся, теснятся, бегут вереницей, Удушливой грудой, как будто во сне. Стеклянные взоры и странные лица, И всюду, повсюду и прямо ко мне! Испуганно-бледные, грязные дети, И чахлые юноши с блеском угрей, И девы с грудями, как старые плети. Не эти! Не эти! Уйдите, скорей! Идите, сидите в зловонных подвалах. Не надо усталых в поту и крови! Здесь солнце в лучах многозвонных и алых! Здесь праздник влюбленных, здесь праздник любви! О, где же все те, кто и счастлив и молод? Грохочущий Город, куда ты их скрыл? Ведь этих пришиб чей-то каменный молот, Ведь это все выходцы чумных могил! И Солнце закрылось, и Солнце стыдится, И с Месяцем скорбный ведет разговор. И Городу снится, и Городу снится Его торжество и последний позор… И Месяц выходит, глядит бледнолицый. Гудит и грохочет угрюмый поток. — Стеклянные взоры, туманные лица С багровым затеком расплывшихся щек!

XI. В МОРОЗНЫЙ ВЕЧЕР

Первый лед и неверный и хрупкий. Он хрустит под ногами и гнется. Приподнявши шуршащие юбки, Она мимо идет… не смеется. Ее волосы стянуты сеткой Под кокетливо-скромною шляпкой. На плечах пуховая горжетка С чьей-то мягкой, ласкающей лапкой. Ненавистный мороз! Проклинаю! Это ты меня сделал несмелым. Она робкая вся и больная С этим маленьким, зябнущим телом. Как в бреду я иду вслед за нею, Обольщенная тень незнакомки. И мне холодно. Я цепенею. И хрустят ледяные обломки. Скоро я, истомленный, ослабну, Упаду на обмерзлые камни. О, как холодно. О, как я зябну. Как мучительно ты далека мне. Нам встречаются гордые дамы, Фонари и окон вереницы… О, как лгут эти светлые рамы, Обнаженные словно блудницы. О, как лгут эти яркие стекла, Опьяненные роскошью жизни. Все погибло давно. Все поблекло, Мы на страшной, торжественной тризне. Этот город сгорел и разрушен. Нераскопанный пепел дымится. Льдистый воздух как стрелы бездушен, Льдистый ветер свистит и клубится. Нет меня, кто устал и печален, Нет тебя в серебристой одежде. В этом хаосе черных развалин Мы лишь призраки бывшего прежде. Где же люди? Как коршуны люди, Поднялись, полюбили уступы. Здесь же, в этой дымящейся груде Лишь одни обгорелые трупы. Только ветер свистящий и льдистый, Завывающий, злобный, безумный. – Только лед, только лед серебристый, Только пепел заразный и чумный. XII. ВЕЧЕР Вечер. Вечер. Не надо рыданий. Город спит. Остывает гранит. Над опаловой тканью закатных мерцаний Опускается облачный щит. Я искал вдохновений, славословящий муки, Я хотел быть наперсником грёз. Опускаются ветви, как скорбные руки, Зеленеющих, тонких берез. Не горят, не сверкают кресты колоколен, Точно мертвые — спят наверху. Мне не надо бороться. Я болен, я болен, Обрученный и верный греху. Вечер. Вечер. Сгущаются тени И шагают, и стынут во мгле. — Час блаженного мира и кротких успений На шумящей и скорбной Земле. И не надо блаженства, не надо рыданий. Город спит. Остывает гранит. Над опаловой тканью закатных мерцаний Опускается облачный щит.

XIII. ЗВОНЯТ В ЦЕРКВЯХ

Звонят в церквях. О, гул созвонный, О, как люблю я этот гул. Весь город с кем-то примиренный В очарованьях утонул. Недавних, темных туч волокна Все разбежались и — в огне. Горят рубиновые окна. И свет играет на стене. На небе — отблеск багряницы, Звучит там шествие зари. Как чьи-то ласковые лица, Мигают робко фонари. Не мучит душу гулкий топот И звон отточенных копыт. Дневной, многовековый опыт Забыт, восторженно забыт!.. Звонят в церквях и плачут звуки Созвонно-ласковой мольбой. — О, вы ломающие руки Перед невидящей судьбой, — Как воспаленны ваши взгляды, Как ваши вопли горячи!.. Ни слёз, ни выкриков не надо. Молчи. Доверчиво молчи. Тиха вечерняя лампада И свет молитвенной свечи. Ни слез, ни выкриков не надо. Молчи. Доверчиво молчи.

XIV. В ЦЕРКВИ

Во храме затуманенном мерцающая мгла. Откуда-то доносятся, гудят колокола. То частые и звонкие, то точно властный зов, Удары полновесные больших колоколов. Торжественны мерцания. Безмолвен старый храм. Зловеще тени длинные собрались по углам. Над головами тёмными молящихся фигур Покров неверных отсветов и сумрачен и хмур. И что-то безнадёжное нависло тяжело, Тревожно затуманивши высокое стекло. И потому так мертвенен убор парчовых риз, И потому все люди тут угрюмо смотрят вниз. Есть это безнадёжное в безжизненных святых, В их нимбах жёлто-дымчатых, когда-то золотых. И в лицах умоляющих пригнувшихся людей, И в шляпках этих впившихся, безжалостных гвоздей… И ты, моя желанная, стоишь здесь в уголке. И тоненькая свечечка дрожит в твоей руке. Вся выпрямившись девственно, беспомощно тонка, Сама ты – точно свечечка с мерцаньем огонька. О, милая, о, чистая, скажи, зачем ты тут, Где слышен бледным грешникам зловещий ход минут. Где все кладут испуганно на грудь свою кресты, Почуя близость вечности и ужас пустоты. Где свет едва мерцающий чуть дышит наверху. Где плачут обречённые давящему греху. Где прямо и доверчиво стоишь лишь ты одна, Но тоже побледневшая и вдумчиво-грустна. Скажи, о чём ты молишься? О чём тебе грустить? Иль может ты почуяла таинственную нить, Что душу обхватила мне обхватом цепких трав, С твоею непорочностью мучительно связав. О, милая, прости меня за мой невольный грех. За то, что стал задумчивым твой непорочный смех, Что вся смущаясь внемлешь ты неведомой тоске, Что тоненькая свечечка дрожит в твоей руке, Что ближе стали грешники, собравшиеся тут, Ловящие испуганно зловещий ход минут, Кладущие безропотно на грудь свою кресты, Почуя близость вечности и ужас пустоты.

V. БОЛЬ И СОЗНАНИЯ (1904)

I. У ОЗАРЁННОГО ОКОНЦА

Как прежде ярко светит солнце Среди сквозящих облаков. Озарено твоё оконце Созвучной радугой цветов. Скользя по облачкам перистым, Бежит испуганная тень, И на лице твоём лучистом – Изнемогающая лень. Ах, я в любви своей неволен… Меж нами – ласковый союз. Но ты не знаешь, что я болен, Безумно болен… и таюсь. Ты вся как этот свет и солнце, Как эта ласковая тишь. У озарённого оконца Ты озарённая сидишь. А я тревожен, я бессилен… Во мне и стук, и свист, и стон. Ты знаешь город – он так пылен? Я им навек порабощён. Ах, я в любви своей неволен. Меж нами – ласковый союз. Но ты не знаешь, что я болен, Безумно болен… и таюсь.

II. ОДНИ

Дай мне успокоиться на твоей груди. Холодно и сумрачно, тревожно впереди. Я боюсь тревожностей, не хочу чудес. Отойдем от времени в непроглядный лес. В лес, где сосны строгие, прямые как свеча Сосны, что не впустят к нам дрожащего луча. Сумрак. Одиночество. Забвенье бытия. Иглы, иглы мертвые, и мхи, и ты, да я… Люди не ходите к нам, мы в замке полутьмы. В замке недоступном вам, и уж не люди мы. Тени мы дрожащие умершего луча Меж седыми соснами, прямыми как свеча.

III. В ЛЕПЕСТКОВОМ РАЮ

Раздвигая напором девической груди Шелестящую, тесную рожь, К озаренному ль счастью изумрудных безлюдий Ты меня за собою ведешь? Или, впивши всю негу голубого простора, Беспредельностей светлую мощь, Ты введешь меня в сумрак бездыханного бора, И в шептания шелестных рощ? Я иду вдоль тропинок неприметных и гибких, Вижу тонкую спину твою, — И тону и в мечтах, и в предчувствиях зыбких, И в твоем лепестковом раю. Я погибну ли здесь средь росистости пьяной Поцелуем загрезивших трав, В ликованиях зорь, голубой и багряной, В тихой радости детских забав? Иль, очнувшись на кряже своих одиночеств От твоих лепестковых блаженств, Буду снова молиться под клики пророчеств Беспредельному сну совершенств? Ты идешь, вся прямая как поднявшийся колос, Ты не ведала бурь бытия. Никогда не томилась. Никогда не боролась. Никогда не грешила. А я? О, дитя, о, не знай этих бурь беспредельных. Отзвучавшие речи забудь. — О, дитя, колокольчик полей колыбельных, Неужели сошелся наш путь?

IV. НЕЛЬЗЯ ПРОСТИТЬ

Тогда, когда тебя я встретил, Дрожа, ты мне сама открыла Все то безумное, что было, Что было прежде, до меня. Ты помнишь ведь, что я ответил? Я думал, что простить возможно. О, как безмерно, как тревожно Я полюбил, с того же дня! О, как я верил в непорочность, Хотя б души твоей, дрожавшей, Души твоей, к моей припавшей, Все мне отдавшей, полюбя. Но нет, я вижу всю непрочность Любви, которой я поверил. Я все возможности измерил – И отрываюсь от тебя! Не знаю я, как это было. Быть может, долго ты боролась. Или склонилась, точно колос, Или упала, как звезда. Но нет во мне ни грез, ни силы. Я не могу быть оскорбленным, Так оскорбленным, так казненным Тобой, неверная, всегда. Ах, сердце этого боялось. Уже давно в бреду пророчеств, Я видел ужас одиночеств, Сознаний режущую нить. Скажи, зачем ты не дождалась. Ужель ты не могла предвидеть, Что это ведь должно обидеть, Что этого нельзя простить? Быть может, было то весною, В вечерней мгле, в душистом мраке, Когда кругом вставали маки, Самовлюбленные цветы… И он, мой враг, бродил с тобою, – Была ты, как цветок дрожащий, Был он упорный и томящий, Манящий тайные мечты… Проклятье ласковому бреду, Проклятье вашему объятью, Проклятье, вечное проклятье Пусть поразит его, губя! Я позабуду. Я уеду. Ах, ты не знаешь, как я верил. Я все возможности измерил – И отрываюсь от тебя!

V. МНЕ ГРУСТНО

Мне снова грустно. Я не заметил, Как в душу вкралась, как вкралась грусть. Я думал встретить, и я не встретил. Она не хочет. Так что же. Пусть. О ней, неверной, о ней обманной, О ней грустить мне в больной тоске? — В минуту встречи благоуханной, Когда дрожала рука в руке. Я знал, что нежность — одно с пороком, Что грёз стыдливых не надо нам. И я смеялся ее упрекам, И я смеялся своим словам. Их было много, меня любивших, Тех похотливых и теплых тел, Меня обвивших, меня томивших, В ком счастье, счастье найти хотел. Ах, с каждой тот же влюбленный шепот, Сознанье власти – пьянящий бред… И тот же опыт, позорный опыт. Их было много. Их больше нет. На страсть ни разу я не ответил. И вот я знаю все наизусть. Мне грустно, грустно. Я не приметил, Как снова в душу прокралась грусть.

VI. УШЕДШИЙ

Проходите, женщины, проходите мимо. Не маните ласками говорящих глаз. Чуждо мне, ушедшему, что было так любимо. Проходите мимо. Я не знаю вас. Горе всем связавшим доверчивое счастье С ласками обманщиц, с приветами любви! Полюби бесстрастье, свет и самовластье. Только в этом счастье. Только так живи. Тени говорящие дрожавших и припавших, Тянетесь вы медленно в темнеющую даль. Было ль, было ль счастие в тех встречах отмелькавших? Может быть и было. Теперь – одна печаль. В дебрях беспролётных, в шелестах болотных Ты навек погибнешь, если любишь их. Уходи от этих ласковых животных, Ты, что должен выковать озарённый стих. Горе всем припавшим к соблазнам и покою, Горе полюбившим приветную тюрьму. Горе всем связавшим свою судьбу с чужою, Не понявшим счастья всегда быть одному!

VII. НА ГОРНОМ ПУТИ

На каменногорных откосах Ликующий отблеск разлит. – Задумчиво поднял я посох, Ступил на холодный гранит. Открылись мне горные кряжи. Весь мир и тревожен и нов, С тех пор как стою я на страже, Питомец беспечных пиров! Ах, были и пляски, и девы На тех прозвеневших пирах! Гитарно-родные напевы Молили остаться в шатрах. Соблазны ликующих рынков Дарили свой красочный бред, Любил я и мощь поединков, И пьяное счастье побед! И все я сурово отринул. Безжалостно крикнул: прости! Звенящий бокал опрокинул — И вот я — на горном пути. Ненужны мне радости пира И гордого гордая честь. — Несу я сознание мира, Боюсь, что не в силах донесть. Все круче мой путь и безвестней. Весь мир и тревожен и нов. За мной мои звонкие песни Кружатся как рой мотыльков. Толпой прихотливо неровной Они обвевают меня. Они напевают любовно, Они напевают звеня: – «Идешь ты к утесистым кряжам, К сверканиям льдистой страны, Мы людям расскажем, расскажем Твои затаенные сны. Мы будем им ласковой вестью О путнике в горном пути. Мы будем звенящею местью Для всех, кто не хочет идти! Когда же к утесистым кряжам Дойдешь ты в упорной борьбе, Мы людям расскажем, расскажем, Расскажем им все о тебе».

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14-70

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Любовь к далекой: поэзия, проза, письма, воспоминания

Гофман Виктор Викторович

Шрифт: