Чтение онлайн

— Ты считаешь… — Макс поднимает на меня свой взгляд.

— Да, именно. Не просто считаю, я в этом абсолютно уверен.

— По-твоему, детская кровать способна сотворить чудо? Пф! — хмыкает. Очевидно, что сын чересчур скептически настроен и не верит в успех моей кампании. Зато я в предполагаемом результате совершенно с некоторых пор не сомневаюсь.

— Сегодня заберем манеж и кресло-качалку, — выдвигаю то, что уже приготовил на отгрузку к месту жительства Велихова, — а остальной товар я перенаправлю позже по адресу, который ты мне скажешь. Где он живет? Есть квартира или дом? Что, твою мать, за тайны?

— Пап… Мне кажется, ты слегка преувеличиваешь.

— Оставим все здесь? — замираю в своих движениях, поворачиваюсь к нему спиной, ставлю руки на пояс и к потолку поднимаю голову. — Пусть сама тут находится, по-твоему? Так, что ли? Макс, Макс, Макс… Ей-богу, услышишь же ты меня! — проговариваю, словно о чем-то сверхъестественном заклинаю.

Все не так! Так не должно быть. Это глубокий бред слишком эгоистичной женщины, которая двумя руками отшвыривает от себя прекрасную возможность быть рядом с адекватным и достойным человеком, отталкивает настырного мужчину, который не сдается, а все-таки пытается ее добиться. Да, чтоб ее! Наташа такая же, как и ее мать! Все в точности копирует! Ничему история не учит глупых и слегка заносчивых баб?

— Нет, конечно. Но это как-то чересчур самоуверенно. Он ведь может отказаться и не принять столь щедрый дар… Я, если честно, до сих пор не могу поверить, что Велихов в отцы подался.

— Он не достоин этого, Максим? — вполоборота задаю вопрос. — Ему такое не дано? Гриша не справится с возложенными на него обязанностями? Или это исключительно для избранных? А Велихову такое не понять? Пусть чувачок даже не пытается? Что за разговоры? Знаешь, что жутко раздражает?

— Пап…

— Знаешь или нет? — все в том же положении еще раз спрашиваю. — Что бесит меня и доводит до белого каления?

— Нет, — тихо отвечает.

— Твой скептицизм, Макс. Твоя какая-то не пойми откуда взявшаяся до тошноты отвратная, просто-таки гнилая, задроченная предубежденность. С чего ты взял, например, что у него несерьезно с Черепашкой?

— Просто…

— Я не закончил, — обрываю сына. — Закрой рот, Макс. Дай мне сказать.

— Извини.

— С каких-таких делов ты бьешь себя кулаком в грудь и практически по-обезьяньи орешь, что им не следует быть вместе…

— Они разве вместе?

— Макс!!! — проговариваю, заметно повышая голос. — Макс! Макс! Остановись! Ты ведь не злой мужик, но ведешь себя, как откровенный обдолбыш.

— Извини.

— Давай-ка крайний раз, исключительно для моего глубокого понимания. Вы с ним закадычные друзья?

— Да.

— Еще со школы, если правильно помню?

— Ты же все знаешь, отец.

— Хочу, чтобы ты подтвердил, что в этом направлении ничего не изменилось. Потому как…

— Да. Мы знакомы с Гришей с лицея, еще с младших классов, учились в одной параллели. Посещали одну спортивную секцию — мини-футбол, ты сам меня туда отправил.

— Естественно, — поворачиваюсь. — Я помню все, чем ты увлекался. Помню твои бесящие до чертиков бабские кулинарные курсы — ты перся от этих кексов, тортов, рагу, словно заскучавшая от монотонности своего существования домохозяйка; твои эти малолетние барахтанья на кухне рядом с матерью выводили меня из себя. Это же просто в голове не укладывалось! У тебя какая-то неистребимая тяга к ножам, сковородам, кастрюлям и салатникам. Марина, безусловно, это все питала, все твои зачумленные увлечения и боготворила все, что выходило из твоих тестом перемазанных рук. До мельчайших подробностей помню эти летние походы с ночевкой в лесопосадки, глупые, просто-таки дебильные, игры на улице до полуночи, еще этот самопальный игральный стол в школьном саду — порнографические карты и рисунки женских половых органов всюду, где вы, засранцы, видели возможность изобразить «рогатку». Я помню всех твоих друзей, Максим. И его, — на одно мгновение замолкаю, — его я тоже прекрасно помню. Помню, сколько раз мы вытаскивали вас из передряг, посещая охренеть какие познавательные родительские собрания. Всплывает ясно — аж оторопь берет, как ясно, — мой стыд и красное лицо, когда школьная училка рассказывала нам с мамой, чуть ли не под большим секретом, чем вы, поймавшие первые поллюции засранцы, занимались на физическом воспитании, когда заглядывали к девчонкам в раздевалку. Макс, Макс, это сучья стыдоба! Но я помню только его мать — смутно, вяло, не совсем четко, но вот отца точно никогда не видел. А тут всплывает, что у него, оказывается, какой-то отчим был. Там что, были нехорошие моменты?

— Он не делился со мной, пап. Обыкновенный мужик какой-то, Гришка о нем особо не распространялся. Он его не трогал, если ты об этом. Вероятно, непреодолимые противоречия, как принято считать.

Это мне как раз понятно!

— Макс, это все же отчим — не родной отец. Понимаешь? Парень чувствует такое. Пойми, пожалуйста.

— Пап… — говорит потише.

— Не надо, — поднимаю указательный палец, выдавая красноречивый жест о том, что будоражить старые раны сейчас никому не следует. — Не надо проецировать на наш случай — здесь все совсем не так. Тем более, что я, видимо, допустил непростительную ошибку в твоем воспитании, поскольку у тебя какой-то клин на одном человеке. Если есть что-то более весомое для вашей наигранной неприязни, то я, естественно, готов выслушать. А если ты херней страдаешь и корчишь рожу, потому что необоснованно ревнуешь сестру, то тут сразу говорю, этого делать не стоит. Потому как определенно разные весовые категории и восприятия одного и того же человека. Для тебя она сестра, а для него — мать единственного ребенка. Ха! — подкатываю глаза, словно что-то вспоминая. — Хочешь, кстати, охренительный пример, тот самый интересный случай из жизни?

— Быть может, лучше на ходу? — сын подтаскивает упаковки, чтобы удобнее было брать и выносить из помещения. — Что там с транспортом? К тебе в салон, да и в багажник, точно мелкая мебелишка не влезет.

— Мы с тобой поедем на моей машине, а груз отправим простым пожарным транспортом. Кататься будем под конвоем!

— Я так и думал. И кто осмелился? Неужели Смирный?

— Да! Ведь он мне должен! — хмыкаю, подмигивая. — Максим не любит оставаться не при делах. Я чего-то как-то намекнул, а Смирнов тут же схватился за прекрасную возможность.

Пока мы двигаем коробки с фурнитурой и деталями на выход у меня перед глазами стоит, как принято в блатных кругах говорить, та самая «картина маслом» — изливающий душу Прохоров и прячущаяся от братского гнева моя младшая сводная сестра, Галя «Камушек» Прохорова-Шевцова.

— Какой случай, па?

— А?

— Ты вспомнил про какой-то то ли познавательный, то ли интересный случай из жизни. Поделишься? Или событие весьма щекотливо и скользко, — подмигивает и под нос себе тихонько ржет. — Про что или кого? В чем там было дело?

Давно было, очень — по календарному летоисчислению, хотя по ощущениям, кажется, вот только вчера Андрей, наша чистенькая зажравшаяся пожарная хромая «падла», скрывал отношения с Галкой и как-то, гнида, совершенно не торопился представляться, а потом, когда, наконец-то, Прохоров созрел с тем признанием, я поначалу воспринял все в штыки, вот так же, как и Максим, относительно нынешней ситуации с Григорием.

— Макс, я ведь тоже старший брат, — закрываю входную дверь. — Тоже за сестричку, тетю Галю, переживал. Сильно-сильно!

— И? — сын мельком замечает форменную братву, суетящуюся возле подъезда. — Отец, смотри, там ребята, кажется, приехали.

Присаживаюсь, затем присматриваюсь к гогочущей толпе в мышином обмундировании и свистом заставляю сизых молодцов проявить к нам с сыном должное внимание.

— Кто главный? — четко задаю вопрос забежавшему к нам на лестничную клетку мальчишке.

— Здравия желаю, товарищ полковник. Старший сержант Петраков по Вашему приказанию прибыл, — парень вытягивается в смешную неуклюжую дугу и кривой, видимо, искалеченной на службе рукой отдает мне честь, о которой я в общем-то и не просил его.

— Вольно. Имя, Петраков? — протягиваю руку для приветствия. — Как зовут, сержант?

— Костя, — масляно ухмыляется.

— Котенька, значит? — обхватываю за плечо и пару раз встряхиваю, дергаю погон, а затем по щеке пару раз отвешиваю легкую оплеушину.

— Как Вам угодно, товарищ полковник, — словно недоразвитый, хихикает.

— Давай без чинов, без званий, Костя. Для тебя на определенный промежуток времени я — Юрий Николаевич, а это мой сын — Максим. Лады? Договорились?

— Так точно, — и опять натянутой струной стоит и неуклюже расставляет носки искривленных ног.